★

Сумерки медленно поглощали город, затягивая его в мягкую, сизую дымку. Рома сидел у себя в комнате, прислонившись лбом к холодному стеклу окна. За ним, в беззвучном танце, кружились снежинки, одна за другой прилипая к темнеющей земле. На экране телефона горели цифры: 17:49. В квартире пахло чем-то домашним, сытным, доносившимся с кухни, откуда слышались приглушенные голоса родителей. Разговор был негромким, но Рома знал его ритм и оттенки. Мягкий, виноватый альт матери и тяжелый, густой бас отца, в котором всегда таилось раздражение, словно натянутая струна. Мама была тихой, робкой, словно птица, привыкшая жить в клетке. Отец — ее полной противоположностью: грубым, резким, чья рука для воспитания чаще тянулась к ремню, чем к плечу. Мальчик наблюдал, как на подоконнике уже лежала первая пухлая шапка снега, как вдруг голос матери, ставший чуть громче и напряженнее, прорезал тишину. —Рома, подойди сюда! Вздохнув,он неохотно оторвался от окна. В ногах была тяжесть, знакомая каждому, кого ждет неприятный разговор. На кухне отец, отодвинув тарелку, недовольно взглянул на него. Мать стояла у плиты, избегая встретиться глазами с сыном. —принеси-ка свой дневник, — бросил отец, и в его интонации не было вопроса, был приказ. —ещë чего, — прошептал про себя Рома, но вслух не произнес ни слова. —принес, быстро! Рома вышел и вернулся с синей потрепанной тетрадью. Бросил ее на кухонный стол небрежно, так что она проскользнула по гладкой поверхности и едва не упала на пол. –так-с… — протянул отец, открывая обложку. Его пальцы, грубые и широкие, медленно перелистывали страницы. Наступила тягучая, липкая тишина, в которой был слышен лишь тикающий будильник и шум воды в соседней квартире. —опять двойка? Да что ж такое-то?! — его голос, низкий и рокочущий, заставил маму вздрогнуть. Она тяжело вздохнула, смотря в пол. —давненько я тебя не воспитывал, — уже констатация, спокойная и оттого еще более страшная. Его рука потянулась к пряжке ремня. Сердце Ромы ушло в пятки, в глазах потемнело от знакомого животного ужаса. Но в эту самую секунду, будто услышав немой крик отчаяния, зазвонил телефон. Отец нахмурился, посмотрел на экран, взял трубку. «Да. Сейчас. Еду». Деловой, собранный. Он бросил на Рому взгляд, полный нереализованной угрозы. –позже разберемся. Дверь захлопнулась. Выдох, долгий и прерывистый, вырвался из груди Ромы. Он избежал наказания. Чудом. Мама, словно оправдываясь за эту отсрочку, подошла и села рядом, взяла его холодную руку в свои теплые ладони. —вот, посмотри на Катю, — заговорила она тихо, ласково. —девочка-золото. На одни пятерки учится, маме помогает, еще и староста в классе. Умница. —ма, и что? — Рома безразлично отвел взгляд к окну, где уже совсем стемнело. —может, подружишься с ней? А лучше давай ее в гости позовем. Она тебе с уроками поможет. —да зачем она мне? —ну а что? Присмотрись — красивая очень. —дура обычная, — буркнул Рома —скажи спасибо, что отец тебя ремнем не выпорол, — напомнила мать, и в ее голосе прозвучала не злоба, а усталая покорность судьбе. Около тридцати секунд они сидели молча. Рома чувствовал на себе ее взгляд, полный надежды и какого-то несбыточного материнского плана. Он сдался. —ладно. Зови. Улыбка, озарившая лицо матери, была такой лучезарной, что на мгновение ему стало даже стыдно за свое сопротивление. Она тут же схватила телефон, чтобы позвонить Лиле Павловне, маме Кати. Следующим вечером гости стояли на пороге. Катя и ее мама, Лилия Павловна. Раздеваясь, Катя показалась Роме какой-то… не такой. Бледной, будто восковой, движения ее были замедленными. Но взрослые, занятые приветствиями и тортом, который принесли гости, не обратили на это внимания. Катю и Рому «для компании» усадили за стол друг напротив друга. Они переглянулись — один взгляд, полный взаимного недоумения и раздражения, сказал все. Цирк. Сплошной цирк. Пока взрослые обсуждали свои темы за чаем, Рома наклонился к волосам —к чему весь этот цирк? —а мама хочет нас с тобой свести, — сквозь зубы процедил он. —чего?! — Катя поперхнулась чаем, закашлялась. Рома инстинктивно похлопал ее по спине. Она отдышалась, глядя на него широко раскрытыми глазами. Вскоре мама Ромы, с легким и слишком театральным подмигиванием, предложила им «пойти позаниматься в комнату». Они пошли, будто на казнь. Как только дверь закрылась, Катя без сил опустилась на его кровать. —че делать будем? —уроки делать, — сказала она, доставая из рюкзака тетрадь по алгебре. —я еще алгебру не доделала. И началось. Она, больная и еле держащаяся на ногах, оказалась тираном. Заставляла его решать, проверяла, указывала на ошибки. Он, к своему удивлению, слушался и даже не пытался спорить. —Кать, может, уже все? — взмолился он через час. —мы даже половину не сделали, — она потянулась за следующей тетрадью, и он заметил, как алеют ее щеки. Не смущение, не злость — жар. Он неловко положил руку ей на лоб. Она была обжигающе горячей. —эй! — она нахмурилась, но его ладонь была прохладной, и она на миг прижалась к ней, закрыв глаза. —принеси водички, пожалуйста. Я… я немного заболела. Но это не дает тебе права руки распускать! —щас принесу, не ной. Вернувшись со стаканом, он замер на пороге. Катя лежала на его кровати, повернувшись к стене, и тихо, ровно дышала во сне. Спала она на животе, а тугая косичка расплелась с одной стороны, и прядь волос упала на ее щеку. Она выглядела хрупкой и беззащитной. —э, встала. Это моя кровать, — он толкнул ее в плечо. В ответ она лишь что-то промычала и погрузилась в сон еще глубже —ну ка быстро встала я сказал — Рома тяжело вздохнул. Убрал их учебники, выключил свет. Потом, после секунды колебаний, осторожно расплел ее косичку до конца —чтобы не болела голова. Она спала в теплой кофте и джинсах, наверное, ей было жарко. Дрожащими от неловкости пальцами он расстегнул пуговицы на кофте. Под ней оказалась обычная футболка. Он с облегчением выдохнул. Со штанами было сложнее. Он отвернулся, стараясь действовать максимально быстро и механически, стянул их. Остались только простые хлопковые трусики. «Лучше так, чем в этих грязных джинсах», — рационально решил он про себя. Аккуратно накрыл ее одеялом до подбородка и, уже почти машинально, провел рукой по ее растрепанным волосам. В этот момент дверь приоткрылась. На пороге стояла Лилия Павловна. —Катюша, собирайся, поеха… Ее слова оборвались.Взгляд метнулся от спящей дочери на кровати Ромы к самому Роме, который резко одернул руку. —она уснула… — пробормотал он, чувствуя, как горит лицо. Лилия Павловна ахнула, но не от гнева, а от изнеможения. Она позвала маму Рому, Марину. —ты не будешь против, если Катя останется у вас с ночевкой? — голос ее дрогнул. —она уже неделю так, температура скачет, и засыпает в самых неожиданных местах. Одна я ее до дома не донесу, сил нет… Мама Ромы, бросив взгляд на сына и спящую девочку, кивнула. —конечно, все нормально. Пусть спит. Лилия Павловна, тысячу раз извинившись и поблагодарив, ушла. Для Ромы постелили на диване в зале. Ночь была беспокойной, он ворочался, прислушиваясь к тишине чужой квартиры, нарушаемой лишь тиканьем часов. И сквозь этот полусон ему почудилось, что дверь в комнату тихо скрипнула. Потом осторожные шаги. И перед тем, как окончательно провалиться в сон, он почувствовал, как одеяло приподнялось, а к его спине прижалось что-то теплое и беззащитное. Чьи-то тонкие руки обняли его за талию. Он вздрогнул и обернулся. В слабом свете уличного фонаря, пробивавшегося сквозь штору, он увидел Катино лицо. Спокойное, безмятежное в глубоком сне, с еще влажными от жара ресницами. Она искала тепла и защиты. Все возражения, вся его показная грубость растаяли в эту секунду. Она была просто больной, уставшей девочкой. И выглядела… очень мило. Он ничего не сказал. Аккуратно поправил одеяло, накрыв и ее тоже, и закрыл глаза. За окном все так же медленно и беззвучно падал снег, укутывая мир в белую, чистую тишину. А у него за спиной, доверчиво прижавшись, спала Катя. И в этой неловкой, странной близости было что-то новое, хрупкое и совсем не страшное.