Часть 1

      Солнце окрашивает горизонт в ярко-алый, и Сакуре кажется это чересчур зловещим, отчего она резко срывается на бег. Любимые босоножки стаптываются, но девушка не чувствует боли, порываясь домой, к теплу… к небольшой кухоньке, на которой она просто обожала сидеть вечерами, зачитываясь очередной книгой.              День снова не задался с самого утра, и самой главной причиной являлись слишком шумные пациенты, единственным желанием которых, видимо, было добить её окончательно своими разговорами через стенку: кабинет Сакуры располагался на втором этаже вместе с другими палатами, и это жутко её раздражало. Но поменять девушка ничего не могла, и оставалось только затыкать уши в тщетной мольбе о помощи.              К счастью, к одиннадцати вечера она уже была свободна. Отчеты, которые требовалось дописать, взяла с собой: в больнице переписывать что-либо не было никаких сил. Зато теперь Сакура могла со спокойной совестью расположиться за кухонным столом и, любуясь мерцающими звездами на черно-бархатном небе и попивая горячий чай с шоколадом, продолжать работать.              Но до дома дойти не удаётся — Сакура удачно падает в лужу рядом с мусорным баком, привезенным недавно соседями. Ступни безбожно пачкаются в серо-грязной мешанине, и девушка зло сплевывает на успевшую остыть землю, попутно рассматривая свои испорченные босоножки.              Денег не хватает даже на обувь (хотя почему «даже»? Она экономит абсолютно на всем), но просить у матери… Да Сакура лучше умрет прямо здесь, чем подойдет к Мебуки!              Показать свою несостоятельность, неготовность к «взрослой» жизни — нет, это слишком ужасно. Лучше и правда распластаться на порядком подгнившей земле и, улыбнувшись бесконечно черному небу, тихо-тихо заплакать. Чтобы никто не услышал — даже не в меру чуткие соседи, которые каждый раз норовили доложить миссис Харуно о ночных «похождениях» её единственной дочери.              Впрочем, Сакура доносам и сплетням значения не придавала: не до того как-то было. Работа — вот что поистине её волновало. И деньги, да.              Жить одной — это полбеды. Не на кого положиться — а вот это уже серьезнее. И занять, соответственно, не у кого.              — Дур-р-ра! — ворон, что кружится над её головой, не перестаёт оскорблять. И сдалась же этой птице какая-то Харуно Сакура.              Хотя почему «какая-то»? Очень даже способная, только одинокая. А к родителям она не пойдет — натерпелась. К Наруто — тоже: ему и без её нытья хватало проблем. Саске…              Саске — тем более. Вот уж к кому она обратилась бы в последнюю очередь.              Еще каких-то два года назад Харуно Сакура действительно верила, что у нее всё сложится. И семья будет, и дочка — да, обязательно дочка! Ну, а потом, может, сын…              Только вот это «потом» так и не наступило.              Сначала ухмылка Саске и его тихое, до невозможности унизительное: «Ты ведь всегда ждала меня, Сакура», потом — её демонстративный уход из его холостяцкой, не успевшей впитать женский запах квартиры. Босиком. И даже без зубной щетки, которую девушка решила оставить этому… Учиха «на память».              Да, ждала. Но больше не собиралась.              Зато продолжать вкалывать на госпиталь — это всегда пожалуйста. У Саске хотя бы деньги были: непонятно как, но он сколотил целое состояние на своих частых разъездах.              Правда, Сакура всегда отдавалась чувствам, и наличие широкого кармана в её любовные муки явно не входило. Да будь Учиха местным князем, она не вышла бы за него после всего, что между ними было.              Если у них вообще было что-то, что связывало.              — Дур-ра! Хар-руно дур-ра! — эта птица замолчит когда-нибудь или нет? Сакура аж морщится, хватаясь измазанной в весенней грязи рукой за лоб: ворон не давал ей проходу вот уже полтора дня.              — Сам дурак!              Надо отдать этому комку перьев должное: она наконец встает, гулким шагом проходя в затемненный подъезд: про электричество можно забыть, если вы и все ваши соседи тратят сбережения на оплату весьма тухленьких квартир.              Но вот — квартира. Не чья-нибудь — её, и у Сакуры даже руки дрожат, когда она ищет в сумке поношенную связку ключей. От нервов, видимо.              В прихожей тоже темно: приходится разуваться на ощупь, стаскивая с себя убитые вконец босоножки, а потом, стараясь не пачкать недавно вымытый пол, на цыпочках прошмыгнуть в ванную.              Горячий душ — и больше ничего не нужно. Нет, правда! Она бы вечно нежилась, млела под острыми струями водопроводной воды, подставляя под них свое чумазое лицо. И смеялась, да — так, чтобы захлебываться от счастья.              Жаль, его у Сакуры было крайне мало: только кухня и заварочный чайник, доставшийся ей от бабушки — та очень любила внучку.              Обмотавшись полотенцем с ног до головы, девушка хлопает дверью, забегая в любимую часть квартиры, — кухня чарующе блестит в лунном свете, заставляя сердечко бухать где-то в груди. «Не где-то, а в серединно-левой области грудной клетки», — поправляется Сакура, укоряя саму себя за непрофессионализм.              Но стоит только включить свет, как глазам предстает отвратительно-скверное зрелище: весь подоконник залит кровью — и Сакура почему-то уверена, что она совсем свежая.              «Нет. Нет, пожалуйста!» — Харуно в ужасе отшатывается к дверям, к единственной опоре вот уже полтора года. Или… этот человек смог пробраться в её квартиру, не разломав замок?..              Отчаянно хочется думать, что нет. Но алые, тошнотворно-кровавые цветы раскидываются букетом, и ей остаётся только жалко надеяться, что ему просто-напросто надоест.              Эти… подношения в виде разлагающихся — по-другому и сказать было нельзя — цветков вызывали у Сакуры стойкое желание выбросить их в окно. Да хоть в мусорку, рядом с которой она так желала сдохнуть недавно!              Лишь бы не видеть эти ядовитые уродливые лилии снова.              Цветок пожара, цветок мертвеца, привидений, адов цвет, лисий цвет, цветок-бритва, небесный цветок — Сакура знала его не понаслышке. Она буквально ощущала, чуяла, когда случится очередное дерьмо, которого в её жизни было немало. И сталкер, повадившийся подбрасывать ей эти своеобразные «знаки любви», по-настоящему, необъяснимо пугал.              Всё началось после её стремительного расставания с Саске: кроме больницы и ночных гуляний по уснувшей Конохе ей нечем было заняться. Правда, оказалось, что не только Сакуре.              Как-то раз ей пришлось соскребать кровь со всего второго этажа госпиталя, чтобы не тревожить пациентов. А потом случаи участились, и кладбищенские цветы заполонили не только больничные коридоры: в магазинчике Ино вдруг совершенно неожиданно обнаружилась одна-единственная хиганбана, затерявшаяся среди роз, но её там и не должно было быть! Не для похорон в цветочную лавку Яманака заходят.              Магазинчик, больница, собственный кабинет… дорога до дома, особенно ночью, когда никто не мог увидеть, как Сакура, дрожа и кутаясь в пальто, сломя голову неслась до нужного подъезда, слепо надеясь, что хотя бы там она будет в безопасности.              Глупо, до чего же глупо! Кажется, тот больной ублюдок, что следил за ней, явно не мог успокоиться и перестать. Ему нужно было больше — больше крови, больше этих мерзких кровавых букетов и страха Харуно Сакуры. Порой ей облегченно думалось, что его не существует и эти «подарки» просто её воспаленное воображение, перегруженное работой, — но только до того момента, как сталкер не заявлял о себе снова. И снова. И снова, преследуя перепуганную и вздрагивающую от малейшего движения Сакуру даже во снах.              А потом она увидела его, — точно увидела, ошибиться было попросту невозможно! — когда выходила из госпиталя ночью, часа в два. Облаченный во всё черное, мужчина дернулся куда-то в сторону — видимо, тоже заметил её, остановившуюся на крыльце. Сакура четко запомнила его глаза — полыхнувшие красным, те снова вернулись к ониксу, тут же сливаясь с фигурой незнакомца.              Он был даже лучше, чем она представляла. Притягательнее. Таинственнее.              Сакура не могла ни признать, что этот человек привлекал её. Очаровывал, заставляя тело невольно податься вперед — так, чтобы не успел сбежать.              Чтобы ответил наконец на накопившиеся вопросы.              Но, странно улыбнувшись ей в ответ, он тут же растворился в темноте, рассыпавшись на стаю крикливых воронов. Не давая даже надежды на эфемерный успех, даже мизерного шанса…              И все-таки у нее наконец появилась зацепка.               ***              Сакура любила сидеть на подоконнике, когда была маленькой. Бултыхала ногами в воздухе, глядя на него сверху вниз. Смешная.              Итачи неосознанно мечтал об этих коротких мгновениях счастья. Да, тогда он был искренне счастлив, а уж если Саске прилипал к нему следом, минуя мелкую розовую букашечку, так вообще — неописуемо.              Сакура Харуно была забавной — ровно до того момента, как не начнешь её бесить. Например, не давать сладости, когда она очень сильно их хочет, или играть с Саске, а её присутствие игнорировать. Или… да еще много «или». Только вот от случайных воспоминаний не становится легче: Итачи по-прежнему заперт в клетке собственных чувств, и вырваться из нее у него банально нет сил.              Он совершенно бесполезен. Акацуки нет, Кисаме, который поддерживал своими странными шутейками, тоже.              Оставалась только Харуно Сакура, проводящая все дни в госпитале Конохи. Итачи нередко думал, что она даже не вспоминала его: детская память слишком сложная штука, но уж забыть какого-то мальчика в пять лет не составит никакого труда.              Что она с ним сделала… Нет, что он с собой сделал? Из серьезного противника в бою Учиха Итачи превратился в болезненного, мертвенно-бледного мужчину, не способного даже на простейшие техники. Ну, только вороны и получались. Гендзюцу, к счастью, тоже не подводило, но вот остальное…              Он почти валялся целыми днями в облюбованной местной пещерке, мучаясь от нескончаемых головных болей и кашля — с кровью, естественно. Думать о где-там живущей Харуно Сакуре — единственное, что он еще мог себе позволить. Или уже не мог?..              Она ведь… любила Саске. Правда, брату всегда было плевать на нее, розовую и беспомощную. Итачи — нет: он часто ловил себя на мысли, что спасать эту неусидчивую задницу стало его прерогативой. Разумеется, в далеком-далеком детстве — сейчас он мало на что был годен.              Но… ждать собственной смерти он тоже не мог.              Нужно было срочно увидеть Сакуру. Невредимой. Живой и обязательно — счастливой. Плевать, он на всё пойдет. И никакие законы в лице старейшин деревни или Хокаге его не остановят.              Потому что Учиха Итачи болен — неизлечимо болен розовым шлейфом знакомых с детства женских духов. Целовать её пальцы в агонии, ноги, может даже губы… Его аж выворачивает на холодные камни пещеры, ломает, и только благодаря усилию воли Итачи еще способен здраво соображать.              Или… он окончательно свихнулся? А вдруг… вдруг он нанесет ей вред — снова, не сдержавшись?..              Не-ет, лучше уж умереть — за нее, для нее, вопреки её мольбам. Если она, конечно, будет умолять.              Он — непременно. Безоговорочно, растворяясь в сводящем с ума запахе её розовых волос.              Наверное, поэтому Итачи оказывается у её дома через какие-то двадцать минут, истощив все тщательно хранимые силы.              — Дур-рак! — ворон надрывается, горланя уже известное, но Итачи шикает на него, и тот послушно затыкается, пихаясь клювом в крыло — почистить перышки.              Видно, хочет казаться статной птицей. Что ж, пожалуйста — Итачи мешать не собирается. Ему бы только забраться в известную квартиру…              К счастью, маскировка под члена АНБУ срабатывает безотказно: соседи, высунувшиеся из-за дверей, негласно пропускают его наверх. Правда, головами вслед всё же покачали, но на это Итачи было уже определенно плевать: скорее, скорее к Сакуре…              Давно он тут не был — недели три, не меньше. К счастью, все разы до этого успешно избавлялся от любых следов. Ходил вообще в перчатках, боясь что-нибудь задеть.              Он не хотел, чтобы она знала о его «посещениях». Одно дело — больница, и совсем другое — вмешательство в личную жизнь. Правда, это лишь его жалкие оправдания: достаточно уже того, что он залез в её квартиру. Псих, больной псих, не иначе.              Но Итачи знает: за всё положена награда. В его случае ею становится одежда Харуно Сакуры, которую девушка, не подозревая, вешает на самое видное место — на кухонный стул.              Боже, сколько раз он вдыхал запах её ненормально-ярких волос? Явно недостаточно.              Итачи даже не раздумывает над тем, что он делает: аромат духов Харуно отравляет разум, мешая рассуждать и, что самое главное, запрещать себе.              Ему хватило и тех недель без нее, когда он просто физически не мог выбраться из убежища. Итачи вообще думал, что сгниет прямо там и пещера станет кладбищем для его бренного тела. И тогда, в темноте, без уверенного голоса Харуно Сакуры он искренне верил, что скоро умрет.              Сейчас же у него был несгибаемый стимул жить дальше.              — Са-Сакура… — болезненно втягивая носом запах оставленной ею на спинке стула одежды, Итачи может только устало откидываться назад, на пол, растягивая на подольше сладкие минуты блаженства.              И ведь ему даже в голову не приходит, что он выглядит как последний наркоман, дорвавшийся наконец до спасительного порошка.              — Кар-р-р! — ворон, следящий за тем, кто заходит в подъезд, оповещает оторванного от мира Итачи о надвигающейся катастрофе — розовой катастрофе и, хлопая крыльями, вылетает из окна.              Задержать Харуно Сакуру удается всего на пять коротких минут.              Итачи слишком поздно спохватывается и, дрожащими от хлынувшего в кровь адреналина пальцами возвращая вещи на законное место, бросается к окну — сбежать, улететь, разбиться наконец, лишь бы Харуно Сакура не заметила, не поняла.              Не догадалась.              Правда, в такой спешке он забывает о главном: проклятые цветки хиганбаны в который раз забивают дыхательные пути, мешая даже вдохнуть живительного кислорода, и Итачи, хватаясь за спасительный подоконник, лихорадочно чувствует, как кровавые лепестки чарующе окутывают сердце, а толстые стебли сжимают его до хрипоты, да так, что нестерпимо хочется умереть прямо здесь.              Кашель выходит совсем надрывным и неестественным — кажется, уже последняя стадия. Сколько ему там осталось? Неделя? Думается, что гораздо меньше…              А ненавистные хиганбаны бутонами расцветают в груди, и Итачи бьется в агонии, силясь проглотить приготовленный самим же организмом яд. И только знакомое шарканье у дверей приводит его в чувство, заставляя сделать над собой усилие и, отплевываясь, выхаркнуть цветы вместе с кровью — та заливает весь подоконник, не давая Итачи убрать видимые следы.              «Она всё поймет!» — нет, только не это! Сакура не должна…              Он успевает лишь скрыться за окном, со страхом прислушиваясь к звуку её шагов.              А ведь когда-то всё было иначе. Только вот, в отличие от Харуно, он еще помнит то время, которое они проводили, будучи вместе.              В первый раз Итачи заметил её… нет, не у Академии и даже не на тренировочном полигоне. И не в компании девчонок.              На кладбище.              Девочка, вся такая розовая-розовая, яркая, живая, а вокруг эти гадкие цветы. Он тогда еще недоумевал, зачем малютке сидеть на надгробной плите часами.              А потом всё завертелось, утянуло юного Учиху в круговорот сокровенных желаний и мыслей, и Итачи даже осознать толком не успел, когда, сияющий, уже таскался за девчачьим сарафанчиком, то и дело его одергивая: мальчишки, пробегающие мимо, часто обзывали бедную Сакуру искусными словечками, а она только и могла, что воротить носом и, фыркая, скрываться за спиной нового друга.              — Тебе какие цветы нравятся? — как-то их, замаявшихся убегать от забияк-парней (Сакура ни в какую не хотела, чтобы Итачи их по-хорошему отругал: видите ли, её уважать перестанут), подловила цветочница и, улыбаясь, предложила букетик просто так — уж очень её зацепила нехитрая улыбка младшей Харуно.              Итачи тоже улыбнулся: зачем вообще такие вопросы задавать? Ясно же, что девчонкам лет до двадцати нравятся розы. Ну, может, ромашки — чтобы отличиться.              Но Сакура его поразила:              — Хи-хиганбаны, — лицо продавщицы так и вытянулось. Итачи вообще подумал сперва, что ему послышалось. Да кто угодно не поверил бы!              Если и были какие цветы, которые он ненавидел всей душой, так это ядовитые кровавые лилии. Они олицетворяли всё то, против чего Итачи упорно боролся.              Они были ярким символом войны и её извечной спутницы смерти.              Зато теперь становилось понятным, почему это розовое чудо целыми днями сидело около надгробий. Правда, Итачи от этого легче не становилось.              Сакуру тянуло не только к сложным вещам, но и к людям, замкнутым по своей натуре. Например, к нему самому: вечерами она нередко сопела на его плече, и Итачи даже чересчур бережно укутывал эту малышку покрывалом.              Воспоминания о такой нужной теплоте её ладоней и щеки грели его в самые тяжелые времена и каждый раз давали надежду — на то, что они снова встретятся. Когда-нибудь…              Итачи её совсем не понимал, но всё равно каждый раз оказывался в ловушке манящего запаха. А еще всегда расслаблялся, стоило Сакуре прикоснуться к нему, случайно мазнуть по губам, стукнуться коленкой о его собственную.              У него руки потели, стоило этой дурынде взмахнуть порядком отросшими волосами. Сакура обожала заколки, а он обожал… её.              Когда он понял, что испытывает что-то глубже простой симпатии, нечто такое, что давало Харуно Сакуре негласное разрешение трогать его во всех мыслимых и немыслимых местах, будто Итачи кукла какая-то?              Наверное, с её первой улыбки. А может, с того дня, когда он, недовольный, велел этой бунтарке не сидеть на холодном — Сакура постоянно, постоянно усаживалась на самые грязные и неприспособленные места.              Один раз он увидел её с Саске: Сакура липла к морщившемуся брату и не отпускала его ни на шаг. Итачи тогда сильно приревновал — только кого к кому? В конце концов, списал незнакомые чувства на естественное желание оградить любимого брата ото всего непонятного. А Сакура была именно такой.              — Ты чего? Заболел? — иногда она была не в меру заботливой. Итачи в такие моменты ловил взгляды, жесты, запечатлевал их в своей памяти. Навечно. Навсегда.              — Нет, глупышка… — а ведь стоило сказать! Кажется, всё началось именно с его твердого намерения не втягивать Харуно в свои дела.              Но ведь его дела — их. Общие, неразрывные, и Сакура бы в любом случае его поддержала. В любом — однако Итачи не верил.              И поплатился за свою нерешительность сполна.              Поначалу он не понимал, что происходит: в сердце зародилось что-то тяжелое, что-то, что тянуло его вниз, в собственную душу, выворачивало наизнанку, требуя осуществления своих тайных желаний. Гораздо позже Итачи осознал, что этим неизвестным, непонятным «что-то» были цветы, распустившиеся в самом сердце, окутывающие его, но еще позволяющие ему нормально функционировать.              Он сам, собственноручно запустил болезнь, ничего не предпринимая: всего через несколько недолгих, опоенных присутствием Сакуры месяцев начался кашель. Красными, изуродованными в поцарапанных дыхательных путях цветами.              Итачи знал: это лечится. Но только — взаимной любовью. С его же нерасторопными решениями и маниакальным желанием побыть с Харуно еще немного до тщательно выстроенной схемы с уничтожением клана ответная симпатия была маловероятна.              Сакура даже признаться бы не успела. Хотя нет, он опять лишь убеждал себя, искал достаточно весомые причины. А сам — не сдержался в последнюю ночь и, беспрепятственно поместив девчонку в собственное гендзюцу (Сакура даже не сопротивлялась, доверчиво посмотрев прямо в красные, вращающиеся томоэ), сграбастал её, оставляя нежные отметины на откинувшейся назад шее.              — Итачи, ты чего… — её губы такие… мягкие. Податливые, горячие, влажные, чувственно-полуоткрытые. Сколько ей там? Восемь? Десять? Ну и ему не восемнадцать.              Он старался не сорваться — впереди была миссия, и он просто не мог, не должен был, не имел права облажаться. Но сейчас ведь всё было разрешено?              Почти всё — потому что Сакура отталкивает его, глядя со смесью сожаления и отчуждения.              Он — чужой для нее…              Да, чужой. Ниндзя-отступник. Человек, который через пару часов зарежет весь свой клан.              Почти весь.              — Прости… — он сознательно уничтожает это воспоминание, всё же позволяя себе маленькую слабость: Харуно Сакура будет помнить о нем, времени, проведенном вместе.              Может, даже скучать.              Путь в Акацуки он помнил смутно, словно в забытьи. И только, постепенно втягиваясь в «работу», он начал отходить — понемногу, аккуратными шажками. В сторону. В пропасть.              Итачи правда старался забыть её голос. Просто её, да. Но не смог — снова не выдержал, в первый раз за многие годы проникнув в Коноху под чужой внешностью, хотя одно это уже было очень рискованно.              И ведь нашел её.              Ему было стыдно. Итачи винил себя — даже не за поцелуй — за то, что бросил её тогда. Сакура, верно, ждала его, может, хотела поговорить…              Но он всё обрубил на корню — правда, продлилось это недолго.              Миссии, трупы, зачистка, снова миссии, на этот раз более простые, ранга A. Кисаме, с которым он теперь проводил большую часть своего времени.              Остальную же Итачи тратил на размышления. И совсем редко — на тайные, с наступлением ночи, вылазки в родную деревню, в которую ему был навсегда закрыт доступ.              Кисаме злился, ругался, а стоило Итачи заговорить о прошлом, о мечтах, о далекой Харуно Сакуре, как тот аж весь вздувался, раздраженно фыркая куда-то в сторону. Видно, не хотел обижать «товарища по несчастью», пусть и сам так не считал.              А потом все умерли. Все — умерли, а Итачи, успев за свою жизнь подумать о многом, в том числе и о смерти от рук младшего брата, неожиданно для самого себя выжил, в последний момент использовав гендзюцу.              Его несовершенное, исковерканное долгим кашлем тело распалось на воронов и, оставив Саске — не навсегда, — последовало за своей единственной целью.              Учиха Итачи оставалось всего четыре года до того, как его будут клевать собственные вороны-падальщики, и эти четыре года он был намерен прожить так, чтобы ни о чем больше не жалеть.              — Кто там?.. — ну что за глупый вопрос, Сакура? А если б к тебе действительно маньяк какой нагрянул?              Сакура — она такая Сакура… Итачи даже фыркает тихонечко, впрочем, тут же себя и рассекречивая: за шторами раздаются гулкие шаги, а потом Харуно резко дергает занавески на себя и — замирает.              А у Итачи руки дрожат, и пальцы еле за трубу водопровода держатся: ясно, что скоро упадет. Он даже с жизнью прощается, блаженно думая, что вот оно наконец — спасение и остужающий сердце, занятое разрушительным пожаром, покой. Но Харуно решает сегодня отличиться аж дважды и, остервенело хватая его за руку, утаскивает за собой — и прямо на губы, потрескавшиеся со временем.               ***              Сакура не знает, что и думать: картинки беззвучно проносятся перед глазами, и она не сразу фокусирует внимание на давнем знакомом.              Давнем? Знакомом?!              Они ведь целовались — она отчетливо это помнила, и никакие усовершенствованные техники этого дурака, мнящего себя чуть ли не мучеником, не могли заставить её забыть.              У Итачи глаза сверкают оглушительным красным, а зрачки расширяются. Это его естественная реакция на её действия — особенно на покусывание чувствительной нижней губы.              — Осторожнее надо быть, Итачи-сан, — она дышит в его рот, силясь как можно скорее восстановить сбитое дыхание.              Дура! Зачем она обращается к нему на «вы»? Они ведь целовались — и да, это её несокрушимый аргумент.              И вот этого… Учиху она боялась, напряженно, нервно раздумывая, кто же бегает за ней по всей деревне?              — Это… тебе… следует… быть… осторожнее… — кажется, у кого-то явно не хватает воздуха. И, кажется, это у нее, потому что Итачи вдруг меняется с ней местами, впечатывая в стену с ощутимым толчком, раздвигая языком её усмехающиеся губы, а коленом — сжатые от хлынувшего возбуждения бедра.              Сакуру аж ведет куда-то, и она уже готова с благодарностью уплыть в далекие дали, когда Учиха стонет сдавленно-протяжно прямо ей в рот и тут же закашливается, сгибаясь чуть ли не пополам.              — П-прости, Сакура… кха…              Нет. Не-ет, не с ней, не с ними. Этого вообще не должно было случиться! Почему Итачи так отчаянно вцепляется в её домашнюю штанину, м?              Неужели… всё? Черт побери, да она не готова! Умирать — пожалуйста, но не в её квартире, не на её глазах.              Но Итачи вдруг хрипло, искренне смеется, приподнимаясь с колен и очерчивая пальцами её непривычно спокойное лицо. И не может сдержать улыбки — совсем как тогда, когда она мелкой прислонялась к его плечу.              — Кажется, ты тоже… любишь, — всё равно ведь не договаривает фразу, хитрюга такой! Однако Сакура и сама видит, что приступ проходит сам по себе, а мужчина перед ней чуть ли не чешет за ухом от удовольствия.              — «Кажется!» — передразнивает она его, показывая язык. — Собрался, так договаривай.              А Итачи смешно морщит нос, будто кислятину какую съел. Поразительно, как быстро может поменяться человек: совсем недавно ведь дрожал за занавесками, считая её шаги.              — …меня. Любишь меня, — счастливо заключает он, чувствуя, как в груди распускаются красные-красные хиганбаны, а сердце срывается на бешеный крик, разгоняя живительную кровь в миллиарды раз. Да что там, Итачи сейчас даже эти кладбищенские цветы лелеять готов!              Потому что Сакура Харуно принимает его очередной поцелуй — его всего, раз уж на то пошло.