Davey

      Дейви Хилл с восхищением шире раскрывает рот и дрожит осиновым листом, когда слышит ветра, бьющиеся о камни Винтерфелла. Он хватается за юбку матери и внимает к своему спокойствию, вслушиваясь в вечное скрежетание железных доспехов друг о друга. Рядом с ними далекими шагами идет его сестренка Джанна: в завернутой до краснеющего носа шали и в хлипающих от растаявшего снега сапожках. Они были отвратительными и постоянно норовились оторваться от маленьких ножек. Не было нужды и сомневаться, что сестра умудрилась дважды подхватить простуду за время их путешествия. И никакие его крепкие объятья не уберегли. Даже мать с полными глубокого сожаления глазами однажды завернула ее, как кусок мяса, в старую шубу: так было гораздо теплее и лучше. Ведь, хвала Семерым, их долгая дорога почила без смертей. — Не отставай, сестренка, — подбадривающе улыбнулся он ей и, вопреки тихому ворчанию матери, схватил за руку, крепко сжимая холодные пальцы. — Представь себе наши комнаты! Он искрился, как огонек в ночнике. В его волосах до сих пор витали маленькие, не схожие друг с другом снежинки. Дейви бесконечно рад любым новым мелочам: от морщинистых старух, сварливо глядевших на него, до простых детей и их теплых, ни на что не схожих белых одежд. Даже огромный мужчина, который гордо звал себя Убийцей Великанов, взывал к восхищению: рыжий, как закатное солнце в их старом замке, он странно прилизал свою непослушную гриву.

Как быстро чужие семена растут на юге, а?

      Его пухлые детские щеки заалели. Уж не его ли этот вождь Вольных назвал семечком?

И крепчают на севере, сир Тормунд.

      Далеким эхом голос Королевы пронесся новой дрожью по маленькому тельцу, и Дейви прикрыл ладонью рот, скрывая визг восторженной маленькой девчонки, не способной устоять перед отважным и прекрасным рыцарем. Ведь везде ему в этом мрачном, опепеленном мертвецами из сказок месте чудились огни: и темные, как беззвездное небо в Речных землях, и светлые, как тонкие, ломкие и сухие косы его матери, и совершенно нагие, гладкие и зеркальные — чище их забытых люстр в ненадобном и злом доме. Но улыбчивый Дейви потупился и скромно посчитал, что самым редким и сильным был и есть рыжий огонек: редкий и чуждый среди невзрачного снега и слизкой грязи на почти южанских сапогах, но самый яркий и теплый — ведь все к нему тянуться и греются, запасаясь добрыми словами и улыбками. Даже Джанна, с тоскою впервые прощаясь с каждой растаявшей снежинкой, тянулась за чем-то чуждым. И ведь совсем не боялась обжечься: хваталась тонкими, чистыми пальцами за догорающие угольки и пряталась за нежной улыбкой. Тянула и ему, а потом тянула и его.

Когда-нибудь мы обязательно возведем свой костер, милый брат.

      И Дейви верил, не отпуская ее ладони. Говорил за столом, скромно накрытом по велению матери. Хватался еще детскими зубами за большой кусок самого вкусного дикого мяса и морщился откусывая. Пыхтел под громкий хохот Убийцы Великанов и алел, как маленький южный цветок, от отважных долгих застольных слов. Даже поздно ночью, укрывшись чудовищно теплым одеялом Дейви верил, молчаливо всматриваясь в голову сестры. Мы впервые вместе в одной комнате. Но с разными изголовьями и великаньими перинами, бесконечно мягкими — и ведь поверить можно, что утонешь — пропадешь средь белых, не морозных волн — и схожими. — Эй, Дейви. Тихий голос старший сестры вырвал из долгих и затуманенными усталостью раздумий, и он что-то тихо выстонал, доставая мокрую от горячих ванн голову. Совсем немного — чуть-чуть — и сон пришел бы и позволил дождаться нового, славного дня. — Я рада, что мы здесь. Его глаза предательски слипаются, как тесто поварихи на столе, но Дейви отчаянно смотрит на далеко-близкое лицо своей сестры и борется с отвратительно бьющимся о грудную клетку сердцем, когда понимает, что тоже рад. Ведь рядом с ним Джанна. Его сестра, с которой он провел целый день среди шепотов несчитанных его всего лишь десятью пальцами людей и зверей, и самый кровный и желанный друг, которого выбрали ему праведные Семеро. И он пообещал себе, что не подведет их всех. — Я рад, что ты рада, сестра. Теплое одеяло грело детские тела, сплетенные в родственных объятьях; грело плечи и шеи, худые и хрупкие, как льдинки, свисающие с крыш; грело руки и пальцы, сцепленные в спутанный комок детских желаний и сновидений. И, удрученно останавливаясь на опасливо схожих подбородках, не дотягивалось до губ и глаз, давая им волю на сладкие улыбки и теплые взгляды. Они порочно для всех совсем рядом, прижимаясь бледными телами друг другу. Дрожат от ветров, разносящих эхо и шум других комнат и бесконечного коридора.

Завтра.

      Его добрая мать разгневается, и они сбросят от стыда кожу под взором Королевы, отвращенной их невинной шалостью. И даже не спрячутся от громкого Убийцы и его грубых, неправдивых слов. Но, хвала Семерым, все это сделает их несчастными завтра. А сейчас им совсем все равно.