Часть 1

Запах дешёвого мыла, лекарств и влажного камня. Это был её мир. Мир Броны. Итан Чандлер стоял на пороге комнаты в Маргин-роуд, и воздух, который он выдыхал, казалось, вязнул в этой нищете, становился частью её. Он не замечал облупившейся краски. Видел только её — будто птицу со сломанным крылом, прижавшуюся к подоконнику, за которым тускнел лондонский свет. — Тебе не следовало приходить, — её голос сорвался в хрип, не от страсти, а от болезни. На платке в её сжатых пальцах расцвёл алый, влажный мак. —Я принёс тебе апельсины, — глупо выпалил Итан, протягивая свёрток. Его руки, привыкшие к кольту и поводьям, нелепо мяли бумагу. — Говорят, полезно. Она слабо улыбнулась, и в этот миг чахоточный румянец на её щеках стал просто краской, а не печатью конца. Она взяла фрукт. Её пальцы, тонкие и холодные, едва коснулись его ладоней. — Пахнут солнцем, — прошептала Брона, закрывая глаза, вдыхая аромат мира, которого не знала. — Как там, в твоей Америке? Там тоже есть такое солнце? Он опустился на край койки, пружины вздохнули жалобно. Начал врать о прериях, о небе, о ветре в траве выше лошадиной спины. Врал красиво. Ведь в правде его воспоминаний были лишь пыльные городки да пьяные драки, да тот лунный свет, от которого стынет кровь. Но для неё он создавал миф. Страну без сырости подвала, без кашля, рвущего грудь, без шёпота госпожи Калибан из угла. Брона слушала, прислонившись головой к его плечу. Её дыхание было мелким, прерывистым. —Я бы хотела туда, — выдохнула она так тихо, что это было лишь движение губ. — Просто ехать на твоей лошади. Чтобы дуло в лицо. Итан обнял её осторожно, боясь хруста костей. Под грубой тканью платья он чувствовал острые лопатки, хрупкий каркас её тела. В нём глухо бушевал зверь, но здесь, в этой комнате, он притихал, приручённый её слабостью. Его проклятие было силой, её болезнь — немощью. И это делало их равными. Оба — пленники собственной плоти. — Мы уедем, — сказал он в её волосы, пропахшие дымом и настойкой. — Как только тебе станет лучше. Она знала, что не станет. Знало и его сердце, сжимаясь от бессильной ярости. Но сейчас ложь была слаще правды. И она позволила себе в неё поверить, позволила представить этого сильного, странного человека с грустными глазами своим якорем, своим спасением. Снаружи, в переулке, завыл ветер, напоминая, что Лондон — живое, голодное чудовище. Но здесь, в их хрупком шатре из тишины и лживых обещаний, было тепло. Тепло двух одиноких тел, греющих друг друга в ожидании неминуемой зимы. У них не было будущего. Было только это «сейчас» — горькое, нежное и пронизанное запахом апельсиновой кожуры, как последнее дыхание несбывшегося лета.