I

*** каждый раз, приходя к ним домой, я сталкиваюсь с тяжелейшим обстоятельством — их семейным благополучием. иногда мне кажется, ни одна живая душа, в том числе и я, не смогла бы избавить их от этой всепоглощающей привязанности: от ее ямочко-улыбчатых щек и вечно влюбленный глаз, от его непоколебимого спокойствия, уверенной открытости. ничего-ничегошеньки не могло выбить их из колеи: ни прошлое, давно прощенное и принятое ими, а особенно ей, так снисходительно, как относятся к ошибкам маленьких детей, ни будущее, которое каждой секундой, казалось, выстилается перед их ногами дорогой из желтых кирпичей. их удивительные умы позволяли сердцам сопереживать самим себе, избавляя их от всего испытанного, оставляя лишь какой-то светлый, почти религиозный простор в душе, который, клянусь, я могу назвать лишь пустотой. не помогали даже мои попытки потревожить этот союз, они были закованы в свое счастье, как в панцирь. предприми я хоть что-то, они бы скорее всего посмотрели на меня, как на разыгравшегося малыша: без злобы, пренебрежения, но с любовью. без стеснения и неприятия глядели бы они, не утруждаясь совещаться или перекинуться хоть взглядом. их тотальное понимание бесило меня: я был огорчен утратой ее. некогда имевшая в характере некий бесовской огонек, теперь стала абсолютно точной и выверенной. как плоскость — гладкое, все сшлифованно — без сучка без задоринки. она больше не задумывалась над ответами, не иронизировала, теперь она перманенто пребывала в состоянии просветленного свинцового спокойствия. эта новая девушка легла на нее прежнюю — яркую, смешливую, громкую и наглую — надгробием. личность ее стерлась, волнения превратились в гладь. ничего не разглядеть в ней было. в спорах больше не участвовала — не видела смысла, в своей позиции была уверена и смотрела на всех с пониманием и снисхождением, от того и доказывать ничего не пыталась. ни про кого плохо не отзывалась: знала, что ряд причин довел их до этого. злости в ней не осталось, она была безжизненно мила и прозрачна. и д е, а л ь н а. возвращаясь на улицу, вдыхая свежесть мокрого асфальта, я понимал, что ничего на свете никогда не желал так страстно, как в тот отвратительно далекий год не познакомить их. чтобы в ней осталась хоть капля того заливисто-оглушительного живого смеха и суеты, слабостей, что она чуть стеснялась, неуверенные, но насмешливо-смелые глаза. не отдавать ее ему, не давать ей стать счастливой, б е з у п р е ч н о й. не позволить ей так далеко зайти за стену совершенности, выхода из-за которой уже нет. не дать ей осмыслить все, что с ней происходило. выводить ее, беситься от нее, смеяться с ней и над ней, любить в ней стихийность и вредность. и никогда, никогда не отдавать. он присел на асфальт, люди хлюпали ботинками по лужам. мерный гул рассеивался в прохладном ночном свете. звук нарастал и кутал, в глазах стояла сухость. он посидел, а потом ленивой походкой пошел в бар, может, ему еще можно спастись? *** дверь будто барьер между двумя мирами, ее не обойти, не избежать — зайдешь и больше не выкарабкаться. нет ничего страшнее того, что может случиться за этой дверью. дверь — скандал, одиночество, ненависть и унижения. дверь может это себе позволить. тугой комок из внутренностей сжимается крепко, рука ломко впадает в карман в поиске ключа. так быстро, очень жаль, что он так близко. тысяча причин не пойти, тысяча способов остаться снаружи, ни одной мысли как справиться. ключ до неловкости громко проворачивается, дыхание прерывается и, если бы это было возможно, оно бы лопнуло надорванной струной. сейчас она откроет дверь, а там сразу же ты: ни упреков, ни громких слов — что всегда тяжелее, чем ор. страшнее всего именно бессловесный укор., но ты не там, до тебя еще предстоит добраться, сраный квест, в который играет ее психика. мягкими, парящими шагами почти летит прямо по коридору и направо. вот и твоя макушка — ты сидишь спиной к ней в кресле, как же долго оно выбиралось, какой она хотела устроить скандал, и как жестоко была проигнорирована твоей жуткой конструктивностью. ты сидишь, как каменное изваяние, ничего не способно разрушить этот оглушительный покой. равнодушный мрамор в идеальном костюме, твои, казалось бы, непослушные кудрявые волосы никогда не топорщатся, на очках ни пылинки — твоя безукоризненность сродни яду. даже сейчас, когда ты сидишь в этом сраном кресле, когда ты должен ее просто ненавидеть, ты все такой же тихий, вдумчивый и безэмоциональный. все это вымораживает и выбешивает: до крика, до топанья со всей дури, волосы на голове рвать хочется. ты разворачиваешься, но твое лицо не рассказывает о чувствах и переживаниях. твой взгляд холоден, осознание его безучастности для нее становится красной тряпкой для быка. — ты просто ничего! ты и слова сказать не можешь, твоя никчемность делает тебя нулем! она сыпет оскорблениями, подходит к тебе, застывшему посреди комнаты, вплотную. маленькая, в своей любимой мешковатой одежде, она воплощение хаоса и неразберихи: сыпет вокруг себя дробящемся громким смехом, утопляет в тихих непорочных слезах. время рядом с ней то становится тянущимся, как жевательная резинка, то собирается в какой-то причудливый замысловатый колтун. твоя обжигающе холодная непогрешимость сваливается на нее последним камнем, уже не вытерпеть. — да если бы ты хоть знал, какого биться об твой лед! ты невыносимый сноб, я всегда знала, что тебе плевать, и теперь мне не жаль ни капли. все заслуженно, я устала. иди к черту, может, хоть он согреет тебя на своем костре! и она смотрит тебе в глаза в этом порыве, она вся настоящая, самая простая в своей сложности. «я именно такой, каким кажусь, если приглядеться». и в тебе что-то плавится, ухает в в животе, обваливаясь тяжелым обтесанным грузом. ведь это она! ты хватаешь ее руки за запястья, перемещаешь их на плечи, прижимаешь ее к себе. ты делаешь это так быстро, но она ни секунды не вырывается — это все чего она хотела. ты держишь ее так крепко, что еще чуть и заскрипят ребра. полминуты, чтобы пришло осознание. ты чувствуешь мокрое тепло в районе груди, ее слезы взращивают нежность в твоем сердце. она оседает на пол, тянет за собой, залезает на руки и жмется, что уже невозможно крепче. она шепчет извинения как мантру, ее «прости» сливается в фоновый звук, он выстраивается прямой линией, слово за словом. — тише, прекрати. я простил в ту же секунду, как узнал, успокойся… и она тонет в этом океане прощения, ведь это ты, и ты во всем такой. ты любишь, но внутри. в твоих руках она снова ребенок, которого принимают необоснованно, но каждой фиброй. тихое спокойствие накатывает и связывает атласными лентами усталости. ведь тебе не нужны ее покаяния, ты неутешительно болен пониманием ее. *** Влажные глаза смотрят исподлобья, в них больше серьезного страха и прямого укора, нежели просьбы. Складки на матовой коже как будто на мраморной статуе — прорисованы искусно. Умолять бы и падать в грязь коленями, нет: гордость не дает ломаться вслух; опадает внутри, незамеченная снаружи. Страшно оставаться, но еще сильнее вгоняет в мороз, что нельзя не держать лицо. «И это все?”- брови скользят наверх, придавая лицу некое изумление, правая часть губы чуть движется к уху, но быстро замирает. Насмешка вымучено несмешная, глаза впиваются в другие с новой волной агрессии. Мгновение, секунда, минута… Ничего не найти — слишком пусто. Море бьет о скалу. Раз… Главная ее черта — мешканье; глаза по кругу и снова в цель. Два… Руки поднимаются неконтролируемо, бегут по лицу, шее, ходуном ходит голова. Три… Вдох и медленный зверино-пуганный финальный взгляд вверх. В ноги, пару кивков головой, потом налево и направо, дыхание полукругом. «Да», — металлическое и короткое, челюсть сжимается, глаза закатываются, чтобы наконец закрыться. Губы приподняты в гримасе презрения, голова кружится, питаясь шумным дыханием. Нечего ждать и верить не во что. Разворачиваясь на пятках, она уходит. Зная, что ничего не будет, всё ждет шагов, тихих, нежных, родных. Готова даже шаг замедлить, но сзади только белый шум, в ушах шипение пустой волны радио. Приходит успокоение, шаги все тверже, мускулы сжаты. Зеркало. Опирается руками об раковину, взгляд такой же серьезно-злой как и тогда, но тело обмякает. Мелкой дрожью ледяные пальцы рассыпаются вокруг волос. Перемешиваются с мыслями, затормаживаются и оседают тусклым пеплом. Взглядом бродит вокруг черт лица, все же натыкаясь на глаза. И тогда уже по-настоящему жалко. За секунду рот открывается в крике, шея напрягается до состояния железного прута, с вышедшим изо рта воздухом складывает пополам, как от удара под дых. Лихорадит тело, руки ищут за что бы зацепиться, оставляют следы на бледной коже — щиплют и тянут. Сжимается всем туловищем вспышками, пресс болит, шея уже не чувствуется. Слезы падают горячим дождем. Две или три минуты: мерно и тихо отступает и злость, и беспомощность. На смену им приходит тупая глухота. Сердце чеканит в ушах. Клонит в сон, зевая в пятый раз, смывает остатки выходки. Плетется, не чувствуя дороги, в кровать. Чтобы завтра вынырнуть из сна младенца и смеяться до одури самым ярким и звенящим смехом, чтобы подпрыгивать от веселья и улыбаться как шальная, чтобы флиртовать как навязчивая проститутка и грязно улыбаясь смотреть в глаза, завораживая и привлекая. А потом выходит на ветер и прятать слезящиеся глаза в отражениях луж, затыкать себя громкой монотонной музыкой, и смотреть кипяточным тяжелым взглядом, когда никто не видит. И наслаждаться, по правде наслаждаться этой безумной огненной пляской, сжирающей тебя, оставляющей лишь обескровленную улыбку.