Пролог.

Мой рассказ о том, насколько же становятся бесчеловечными люди, насколько они жадны и похабны… Я уроженка Бресилианского леса Ферелдена, долийская эльфка, которая ещё в юном возрасте попала в слуги к богатым шемам. Богатство — признак образованности, состоятельности, успеха, благородности — возможно кто-то скажет. Но богатство в нашем, настоящем, безгрёзном мире — признак воровства и мошенничества, нередко приправленное отборным неумением вести себя по-человечески. И люди, к коим я попала, были именно ворами, лизоблюдами, взяточниками, пьяницами, ублюдками… Меня похитили вместе с матерью. И каждый день я молила Древних Богов, чтобы, в очередной раз возвращаясь в нашу тесную кладовку, где мы жили, она не покрывалась десятком других новых синяков, ран от многочисленных уродливых актов пьяных хозяев. Дети их были такие же мерзкие, эгоистичные и жестокие, как и их родители. Они часто издевались над дворовыми животными, избивая их, а потом выкидывая измученные тельца где-нибудь на улице. Одним днём мне даже слышались крики ребёнка. Видать, эти твари пригласили поиграть крестьянское дитё, а потом начали над ним издеваться. В сырой кладовой было окно. Через него я и узнавала о выходках этих детишек. Было больно смотреть, что они делали с бродячими кошками и прочей мелкой уличной живностью — со стаями уличных псов они дел не имели, ясно и дураку. Однажды, пусть и с болью, я смотрела, как они поймали какую-то белочку или мышь — позабавиться, как взрослые: покалечить, нанести глубочайшие увечья. Когда палкой, когда камнем. А когда и ножом, как в тот раз. Смотрела чуть ли не сквозь слёзы, ведь нож мне был обязателен для побега, мысль о котором уже давно теплилась в моей голове. Окно было достаточно высоким, чтоб, если постараться, в него можно было вылезти в ограждённый со всех сторон дворик. Поэтому на них никто и не обращал внимания здесь. Место же было очень укромным, отделённым от основного большущего сада. Будь я чуть толще — а с той едой, которой кормили, это было невозможно — я бы не вылезла в это тесное окно. Дети были в замке, в своих комнатах скорее всего, ведь, будь они в столовой, моей маме пришлось бы выходить. Я стены в этом дворе были ещё больше, чем мне виделось через окно, упирались они прямиком в остальные каменные дома, так что вылезти отсюда в город не было никакой возможности. Нож неглубоко закопали в песок, видимо, спрятали от стражи и остальных взрослых. Взяв его с собой, я полезла обратно, надежно припася его до лучшего момента. Когда мне было лет семнадцать или что-то около того, моя мама в очередной раз возвращалась вся избитая, но в этот раз она не издавала ни звука. Ни единого стона, хрипа, только молчание и уставший взгляд мимо меня. Она просто лежала у меня на коленях, ничего не говоря. Спрашивать, что случилось, нужды не было. Было понятно, что у этих скотов настроение было неладное, а злобу выплёскивать они могут только на слабых, путём жестоких избиений и ругани. Это стало последней каплей. Достав припасённый нож, я стиснула его в руке с такой силой, что его ручка чуть ли не хрустела. Это было предзнаменованием моей мести… Я аккуратно уложила маму на подстилку из сена и стала возиться с дверью. Открыть её не составило труда: вставить нож и провернуть замок. Оказавшись за дверью, я не сразу поняла, куда мне идти, так как я всё время сидела в этой неуютной конуре. Прислушавшись, я услышала несмолкающую брань в соседней комнате. Там сидело несколько пьяных мужиков и какая-то женщина. Она тоже была изрядно пьяной, пусть и не настолько, чтоб перестать подносить всё новые и новые кружки. Присев ради разгона, на меня нашли мысли, что, скорее всего, я больше не увижу маму, не буду чувствовать её еле дышащее тело на своих коленях, поглаживать её от безысходности. С огромной скорбью я помчала с ножом к столу… Беглого взгляда хватило, чтоб понять: это не хозяева, это прислуга чуть более высокого ранга. Они спали в отдельных комнатах в поместье, но, как и мы, ничего, кроме еды и крова, за работу не получали. Но меня это не волновало. Помнится мне, что голос именно этой женщины неистово поливал мою мать оскорблениями, доходило и до рукоприкладства, но в виде пощёчин. Били её, обычно, ближайшие слуги хозяев, которые, видать, настолько близкие, что слюну с этих хозяев вытирают. Меня это не волновало. Вырвавшись из кладовки, меня застлал гнев. Гнев, усыпить который могла только месть. Я перерезала горло самому громкому, помню, как он смешно булькал, заполняющей его горло кровью. В этот же момент на меня накинулся какой-то тощеватый парень, одетый в смешную одежду. Был довольно молод на вид. Я повалила его на земь, выбила у него пару зубов ногой, а после, немного покорчившись, он получил ножом в висок. Остальные шемы стояли в ужасе и боялись ко мне подойти. Судя по тому, что только они тут и были, стража куда-то отошла. Хотя, возможно и то, что и стража где-то так же болталась снаружи, пьяная. Это неважно, потому что я, осознав, что натворила, бросилась на утёк в дверь, ведущую в открытый двор, не волнуясь ни за свою судьбу, ни за судьбу матери.