нумеро уно.

Когда человек слышит о бесчестии, о дезертирстве, о побеге или предательстве, он думает: «Ну, это точно не про меня. Я порядочный человек, я такого не сделаю». Акико, если честно, в свои двенадцать не особо над этим задумывалась, но в голове эти мысли сидели у неё довольно глубоко. Она бы и не задумалась. Наверное. Ровно до того момента, как поймала себя на том, что бежит сквозь минное поле, подгибая полы уже стоящей от крови юбки и захлёбываясь воздухом в собственных лёгких. В горле было кроваво-влажно, и Ёсано думала, что вот-вот выплюнет бронхи. Ног она уже не чувствовала. И криков солдат не слышала тоже. Да что там криков — своих мыслей. «Акико-чан! Стой!» Убежать, убежать, убежать. Не видеть чужих искалеченных тел, не видеть чужие стеклянные и мутные глаза, не слышать запаха крови, пороха, кислой земли и растёртого на коже спирта. «Акико-чан!» Она должна была. «Акико!» Каждый шаг, каждый её шаг грозил ей неминуемой смертью — её бы подорвало так, что даже её способность не успела бы сработать и вылечить её. «Йосано», — самый холодный голос из всех. Акико не успела даже об этом подумать. Всё, что она почувствовала — это удар в голову чем-то тупым и соприкосновение лица с сырой землёй. Чернота. Когда она проснулась, было уже сухо. Ни травы, ни грязи, ни даже крови — своей или чужой, она уже давно не разбирала. Было сухо. И тепло. И светло. Даже слишком светло. Она сощурила глаза от холодного, пронзительно-белого света больничной лампы. Удивительно, что на фронте у них до сих пор была нормальная электрификация. — Очнулась, — тот самый холодный голос. Акико тут же закрыла глаза. — Не притворяйся. Я знаю, что ты не спишь. Она глубоко вдохнула. От тяжёлого, брюшного вдоха руку прошибло острой болью — кажется, падала Йосано на неё. Сквозь прикрытые, дрожащие тонкие веки девочка увидела, что свет на неё больше не падает — только чья-то высокая и ледяная тень. Девочка распахнула глаза. Рядом с худым силуэтом висела улыбающаяся Элис, хотя на её лице и читалось осуждение. О, Акико поняла. Это была не улыбка — это насмешка. А вот какое лицо было у Мори, Йосано понять не могла. Видела едва сжатые губы, спокойные, разглаженные брови, мирно покоящиеся скулы, а вот сути уловить не могла. — Чтобы больше я такого не видел, — сказал мужчина с острым взглядом, наклонившись над ней. Акико показалось, что вся она начала кровоточить — вот так разом, каждой частью тела: всё засаднило, сжавшийся от голода желудок перевернулся. Через секунду свет вернулся, Йосано услышала хлопок двери. А потом проснулась. Это всегда был один и тот же сон — бежит, засыпает, просыпается, видит его, хлопок двери. И просыпается уже по-настоящему. Ей казалось удивительным, как это явление показывают в фильмах — ты резко подскакиваешь с кровати в холодном поту и с мечущимися глазами, не зная, куда деть собственные руки и ноги. На деле же всё было куда прозаичнее — Йосано легонько вздрагивала, внезапно почувствовав своё свернувшееся в позе эмбриона тело целиком, и открывала глаза. Совершенно бесшумно, чтобы человек с острым взглядом рядом с ней в кровати не проснулся. Акико делала глубокий вдох. Бросала взгляд на зеленоватые огоньки цифровых часов на тумбочке — как и всегда, около половины четвёртого. Она нехотя поднималась с нагретой постели, дотягивалась до одежды на стуле, одевалась. Только колготки надевать в этот раз не стала — так лень, если честно. Она взяла свой мобильник и встала, тихонько дошла до двери. Может, всё дело в фазах сна — перед рассветом сон всегда особенно чуток. Может, дело в том, что босс мафии в принципе не может позволить себе спать не чутко. Но когда Йосано закрывала дверь, из темноты на неё всегда смотрела пара рубиновых глаз.