Глава 8. Краешком глаза

      Мне было лет двенадцать, когда одноклассница, которую я считала подругой, вдруг выхватила мой рюкзак и побежала. Я рванула за ней, веселясь и хохоча, радуясь тому, что сочла за дружескую игру. Она здорово обгоняла меня, и я не успела ничего сделать, когда мой рюкзак полетел вверх и зацепился за ветки сосны. Я совершенно растерялась, а дети, которые стояли рядом и явно ждали нашего появления, смеялись и задирали меня, пока я пыталась подыскать палку, которой можно было бы дотянуться. За прошедшее лето многие уже подросли, но только не я. Мне нужна была очень длинная палка. Подружка извинилась и стала помогать мне в поисках, а остальные наперебой комментировали. В конце концов она предложила подсадить меня — она уже вошла в подростковый возраст, переросла меня сантиметров на двадцать и набрала вес, так что я могла бы без особого страха забраться к ней на плечи или оттолкнуться от её рук. Мы выбрали второй вариант, но стоило мне опереться на её ладони, как она толкнула меня не вверх, а вбок, и я полетела на мокрую от недавнего дождя землю. Было больно и обидно, я ударилась головой и измазалась в грязи. Сквозь пелену слёз я увидела, как кто-то одобрительно хлопнул подругу по плечу, дал ей бутылку воды и сказал: «Давай». Она подошла ближе ко мне, всё еще лежавшей на земле, и вылила на меня воду.       — Помойся, свинья, — сказала она и рассмеялась. Они все рассмеялись. А потом ушли. Мне пришлось просить помощи у школьного учителя, чтобы снять рюкзак, но никто так и не спросил меня о том, что случилось.       Уже дома мама убеждала меня: если хочешь дальше дружить с ней, понравься её друзьям. Но я не хотела. Тому, кто однажды завёл тебя в ловушку, нельзя доверять.       И вот Люси провернула со мной то же самое. Хотя, справедливости ради, она предупреждала.       Ужасно хочется пить. Горло сухое, сдавливает болью на вдохе, а носом дышать тяжело — насморк. Нет, я не болею. Я боюсь.       — Заходи, — большая дверь обжигает холодом, но другого выхода нет. Я плотно закрываю её и, развернувшись, опираюсь спиной. Сделай я также с той злополучной дверью, всё было бы иначе. Или нет? Может, не попадись я с запиской, было бы что-то ещё?       — Не стой там, — Джордж сидит в кресле, для меня же рядом поставлен стул. Очевидно, ведь в кресле напротив сидит его жена. Впервые в этом кабинете мы не один на один.       От двери я отрываюсь с кожей. Как в детстве, когда решаешь проверить, что будет, если в мороз лизнуть металл.       Записка была не от неё. Она просто её передала. Она не собиралась мне ничего не рассказывать и не собиралась меня ни от чего защищать. Она просто провела меня по дорожке из хлебных крошек.       — Сегодня особенный день, — произносит Джордж, когда я наконец сажусь на положенное место, — Сегодня ты наконец принесешь пользу.       Действительно, я же такая бесполезная.       — Как вы уже заметили, наш сосед — очень… необычный человек, — о да, я заметила, — Я навел кое-какие справки и думаю…       Ты даже не представляешь, Джордж, насколько давно он навел справки о тебе.       Смысл его слов сводится к одному: мы должны воспользоваться своим положением, чтобы помочь Джорджу собрать компромат на…       Оттесняя кабинет, передо мной всплывает листок: ряды букв, аккуратный почерк. Я была уверена, что это записка от Люси, что она писала второпях и просто не успела закончить. Но то, что было под предложением обмена, оказалось подписью. Одна буква. Одна точка.       «К.»       Джордж даже не представляет, насколько отстает в этой гонке.       Конечно, я знаю, что у Джорджа есть амбиции. И все же у него хватило связей и статуса, чтобы выбрать определенную служанку. Ввязываться в такую игру — ради чего?       Всё это представление было демонстрацией власти. Книги на видном месте, прислуга за столом, шутливое обращение — всё это способы показать, кто здесь главный.       Мужчины, как и прежде, всё доказывают друг другу через женщин.       — Я не стану говорить при ней, — хмыкает Ревекка. Да и пожалуйста. Мне вообще не хочется ничего говорить.       Прежде, чем получаю какие-то указания, встаю.       — Стой, — да что ещё? — Прояви уважение к моей жене.       Я оборачиваюсь и слегка киваю. В неподчинении нет никакого смысла.       — Госпожа, я оставлю вас с мужем. Прошу простить. Благословен плод.       Она отвечает, и я ухожу. Но только за дверь. Если её не закрывать…       Главное, чтобы у марф были другие дела.       — Зря ты её впутываешь. Она тебе не друг, — у неё такой ровный голос, — Откуда вдруг такое доверие?       Вот и ответ — она не знает.       — Не тебе решать, что мне делать. У тебя своя задача. Если хочешь вернуть мою любовь, ты уж постарайся выполнить её хорошо.       Она что-то отвечает — так тихо, что я не слышу. Тон его голоса меняется, становится ласковым. Это неестественно. Ему никогда не шла мягкость.       Мы начали встречаться, когда я была на последнем курсе колледжа. Из общежития я переехала вместе с ним в лофт под крышей дома, который был старше моей матери и, наверное, её матери. Мне было тяжело справляться с учебой и работой, и в конце концов он ушел спать на кухню — я мешала своими ночными беспокойствами и криками. Он молча перехватил домашние обязанности, предлагал полностью оплачивать жилье, но, когда я рыдала на полу, поглощенная своей болью, он перешагивал через меня.       Кто же она такая? И что она сделала?       —…почти нет сил. Я не знаю, что с ней. Она неразговорчива. Вроде бы всё сделала, как её просили, а потом за ней пришла марфа. Тогда мы и ушли.       — Расскажи ещё раз. Подробно.       — Я уже трижды тебе рассказывала! — в её голосе появляется какая-то трещина.       — Ничего, расскажешь ещё. С самого начала. Ты все время упускаешь детали. Я знаю, ты не так образована, но в школу всё-таки ходила. Уж постарайся припомнить хотя бы пару уроков литературы.       И она начинает рассказывать. Высокий голос её дрожит, будто хрустальный стакан, по которому водят дрожащим пальцем, и я не могу разобрать всего, что она говорит. Но суть ясна. Ревекка первый раз видела нашу соседку, хотя нередко общается с другими женами. И правда, никакой детализации. Даже я заметила больше. И выводы её сомнительные: говорит, Сандра не умеет играть на фортепиано. Но для меня совсем иное значит многократное нажатие на одну клавишу в течение нескольких минут. Может, потому что я обратила внимание и на другие вещи…       Шаги. Мне пора.       В этот раз я шагаю через ступеньку.

***

      Я не хочу быть пешкой в их игре. Я не хочу вообще играть в эти игры, особенно не зная их правил. Но Люси права — теперь мне уже не выпутаться. Я совершила преступление посерьезнее «порчи чужого имущества». Читала. В чужом доме, на этаже, куда нельзя посторонним. В ту же минуту за мной должен был приехать чёрный фургон — но вместо этого…       — Как интересно, драчунья.       А после — какая-то неясная темнота, всепоглощающий гул, водная гладь, затягивающая на дно. Я тону, я умираю, и нет ни времени, ни места, ничего нет. И вдруг — негромкий счёт. Холод на груди.       —…четыре. Пять. Ну, толкай руку. Шесть. Давай.       И имя — моё имя. Я так давно его не слышала. Еще с самого… с самого… я не помню.       — Десять. Ну же, посчитай со мной. Один…       В мир возвращаются контуры. Сначала одна линия, потом вторая, потом чётче. Появляется свет, а за ним — цвет. Два голубых огонька. Я напрягаю горло, вырывается хрип, но я считаю не одна, и от этого легче. Я смотрю вниз — платье расстегнуто, на груди — мокрое полотенце.       Всё в порядке. Я в порядке. Мир в порядке. Всё хорошо.       Он помогает мне сесть. Слышу шлепок и слив унитаза.       — Вернулась? — он старается говорить тише, но ушам всё равно больно, — Часто с тобой такое?       Я киваю — на большее не хватает.       — И давно?       — Ещё, — голос не слушается, да и всё остальное тело, признаться, тоже, — С колледжа.       — И что с тобой случилось?       Слишком ярко. Я жмурюсь.       — Ладно, не говори. Ты хотя бы знаешь, что с тобой? Умеешь хоть иногда справляться?       Шумно вдыхаю и резко дёргаю головой.       — Не думал, что ты такая нервная. Так бороться, так цепляться за жизнь, пережить такое поражение лёгких без антибиотиков, — он снова садится рядом со мной. У него такие длинные ресницы — я могу пересчитать их, как паучьи лапки…       — Вы видели?       Он негромко смеется.       — Мне следует быть к тебе уважительнее. Ты хорошо справляешься. Ты и умрешь, не вскрикнув.       Странно, но это не звучит, как угроза. Напротив, ничего более успокаивающего в своей жизни не слышала.       — Подумай о моем предложении. И не задерживайся тут, вам всем пора домой. Будет славно, если все решат, будто ты просто помогала с уборкой.

***

      — Сколько тебе лет?       — Возраст Христа, — отвечаю я, пропуская смешок, — Тридцать три, — поясняю, видя недоумение моей собеседницы.       — Мне двадцать четыре. И говори нормально.       Мы снова идём вдоль реки. Здесь много домов, но большая часть из них пустует, и на улицах не так много Хранителей. Мы всё ещё можем сойти за благочестивых, пусть наши плечи и соприкасаются при ходьбе.       Теперь мы ходим за покупками почти ежедневно, и я быстро поняла — Люси нужна подруга. Вот чего она ищет на самом деле. Но я выучила этот урок давным-давно. Мне нужно только понравиться ей, чтобы понравиться её друзьям.       — Предыдущая была такой пугливой. Я пыталась с ней заговорить, но она донесла на меня, — Люси вытягивает руку чуть вперед и оттягивает край рукава, демонстрируя мне шрам от ожога, — Всё могло кончится хуже, но зато я кое-чему научилась. Если не говоришь ничего лишнего, то и скрывать нечего. Так проще пережить допрос.       Помню, она подчеркнула это, принимая извинения. Что прощает меня не за драку — за допрос.       — С тобой я и правда сказала лишнего, так что было непросто.       — И что ты сказала? — и ведь я не знаю, что делала бы на её месте. Сказать, что нападавшая была пьяна или с похмелья? Смерть. Сказать, что знаешь о её дочери? Смерть. Одна или вторая. Как мы выкрутились?       — Сказала, что не знаю, в чём причина. А ты? — я вижу один её глаз за крылышками.       — И их это устроило? — это наводит на определенные размышления, — А я сказала, что засмотрелась на волны, а ты удержала меня от падения. Схватила резко. Напугала. Понимаешь?       Она смеется, и я отвечаю ей тем же. Нам идти еще около получаса, если не ускоримся.       Сейчас самое время.       — Ты знаешь про мою дочь…       — Не начинай, пожалуйста, — в её голосе не просьба — раздражение, — Я правда не могу.       — Я не о том. Я это уже поняла.       — Поняла? — она замирает. Я подхватываю её под руку и мягко подталкиваю.       — Поняла, что ты не можешь рассказать.       Не буду же я раскрывать все карты.       — Я хотела спросить тебя о твоём ребенке. Наверное, так будет честно.       — Хвала, у меня нет детей, — просто и весело отвечает она.       Нет детей? Тогда почему…       Но и правда, если так, то хвала. Не зная, что теряешь, не ожидая, что обретешь… может, в каком-то смысле так проще.       — Моя мать пила. Отец пил. Я думала, что моя жизнь будет другой, а потом поступила в университет. Почти слетела с гранта, но… Очень кстати отчислили всех. Я смогла остаться в кампусе еще на какое-то время.       Теперь ясно, почему она сорвалась. Всё проще, чем я думала. Видеть во мне своих родителей или саму себя было слишком больно.       — Я сделала аборт. Еще давно. Плохо пила таблетки. Несмотря ни на что, понимала, что ребенку будет плохо с такой матерью, ведь я мало чем отличаюсь от своей. Все мы, дочери, похожи на своих матерей, да? — её голос скачет, точно машину трясет на кочках.       — Мне было бы проще, будь я похожа на свою.       Надеюсь, Хел не будет похожа на меня. Надеюсь, она будет сильнее, и от меня ей останутся разве что серые глаза, которые не потемнеют при выходе из детства.       Надеюсь, ей придётся куда легче.       Вот бы спеть ей колыбельную.       — На кого ты училась? — поступить в университет по гранту — дело непростое. Мне не удалось. Люси казалась мне необразованной, но, видимо, мы просто питали интерес к разным вещам.       — На инженера. Хотела мосты проектировать и всё такое. Работать бок о бок с архитекторами и дизайнерами, делать мир красивее. Хеликс Бридж или Ройал-Гордж — все они нас переживут.       Я даже не знаю таких названий. Наверное, она тоже считает меня необразованной.       — Ты молодец. Мне по карману был только местный колледж. На грант талантов не хватило.       — А толку. Тут что университет, что колледж. Это уже и для мужчин не особо важно. Только умение нравиться и следовать правилам чего-то стоят.       — Поэтому мне было бы проще, будь я похожа на мать.       Не уверена, что это правда. В конце концов, её не спасли ни красота, ни женственность, ни умение дружить, ни хотя бы документальная верность покойному мужу. В мире есть вещи неотвратимее и приземленнее политики.       — Если бы всё не началось тогда, я успела бы доучиться, уехала бы в Сингапур. Предлагали. Но правда в том, что я бы не доучилась и всё равно оказалась бы здесь, в этом месте, в этой роли, — говорит она тихо и грустно. Ей нужна передышка.       — Я изучала литературу. В колледже.       Кажется, ставка сыграла: в её голос возвращается веселость.       — Вообще-то, литература — не наука.       — А что тогда наука? — мне, конечно, немного неприятно, но всё же она звучит лучше.       — Физика. Математика. Может быть, химия.       — Может быть? Какая высокая оценка, — это забавно. Я люблю буквы, она цифры. Найдется ли компромисс? — А медицина тебе как?       Какое-то время Люси молчит.       — Наверное, все же это больше что-то прикладное, — заключает она.       — Но не наука?       — Не наука. Иначе бы в Галааде не было медицины.       — Но литературы в Галааде нет.       — Есть. Просто не у всех.       — Тут вообще ничего нет «у всех». Так себе мерило.       — Твой командор изучал историю, да? Вот что точно далеко от науки. Так, политическая проституция, даёт тем, кому выгодно, — она издаёт неясный звук, будто намеревается что-то еще сказать. Я даю ей время. И не зря, — Мой был врачом. Ну, как был. Он и есть.       Вот как. Это что-то да объясняет.       — Он думал, ты не переживешь ту болезнь. Говорил, жаль, что я с тобой не познакомлюсь. Но видишь, как всё вышло.       Значит, он всё-таки был там. А она и не замечает, как рассказывает мне то, что я так хотела знать.       Мы почти пришли.

***

      Если гора не идёт к Магомеду, то Магомед может попробовать сам.       Я стучу.       Щёлкает замок — единственный, наверное, в этом доме. И его лицо появляется в проёме. Наконец я смотрю прямо на него.       Мы всегда были похожи внешне. Я считала его жутко некрасивым — может, оттого, что не любила собственного отражения. Мало что изменилось за эти годы: лицо лишь слегка опустилось, и без того крупный нос вырос, как и оттопыренные уши. Господь милостив, что хотя бы не послал мне таких ушей. Губы у него больше моих, да и всё лицо скорее напоминает шарж. Но глаза у него зелёные, а волосы — пшеница. А вот некогда кривые, стоявшие заборчиком, зубы всё-таки исправил.       — Чего тебе?       Да и правда, чего мне.       — Я кое-что узнала. Про соседа.       Он приоткрывает дверь и пропускает меня вперед. В этот раз я сяду в кресло.       — Тебе налить чего-нибудь? Может, текилы?       Он что, хочет перебрать весь алкоголь на свете, чтобы найти то, на что я соглашусь?       — Нет, спасибо, — я сама кротость.       — Тогда говори.       Задача у меня не из простых, но я попытаюсь.       — Он любит кофе. Редко завтракает. Хорошо обращается со всеми в доме. Он врач, — я делаю паузу, — Но это ты и так знаешь. Ведь он приходил сюда, когда я болела, так?       Лицо его меняется лишь немного. Вот чему стоит поучиться его жене. Он изучает меня, я изучаю его.       — И это всё? Ради этого ты пришла?       Посмотрим, кто выиграет этот аукцион.       — Нет. Не всё. Но хочешь больше — предлагай цену.       Он наклоняется вперед, упираясь в меня взглядом. Я застываю, трапеции ноют от напряжения, но это ничего.       — Кто владеет информацией — тот владеет миром.       Так что плати, сукин сын.       — Черчилль был умён и, кстати, любил виски, — улыбается он.       Нет, вообще-то, это Ротшильд. И то не факт.       — Ммм-хм, — соглашаюсь я. Нет смысла спорить с человеком в области, в которой он считает себя экспертом, особенно если он таковым не является.       Я жду. Он ждёт. У меня-то полно времени.       — Моя цена — твоё спокойствие в этом доме. Твоя жизнь под моей защитой. Ты уже у меня в долгу. Я сам привёл тебя в этот дом. Я лечил тебя, хотя мог вернуть в Красный центр. Я спас тебя от последствий после этого…инцидента. И это не всё, ты и сама знаешь. Не считаешь, что должна мне?       — Лечил. Без антибиотиков, — надеюсь, он чувствует этот холодок.       — Антибиотики… Какая разница? — так небрежен. Это бесит.       — Они не под запретом. Это твоё решение. Я могла умереть, — медленно, выдавая свой гнев порциями, как нашкодившему ребенку, когда хочется накричать.       — Но не умерла же, — напряженно и натянуто.       — Да, не умерла. Но вопреки, а не благодаря.       Тик-так. Я и забыла, что у него в кабинете есть часы.       — Почему сейчас, Джордж? Почему не раньше?       — О чём ты? — он оживляется, неловко перекатываясь с одного бедра на другое. Он правда не понимает?       — О нём. Вы виделись раньше. Он был в твоём доме. Ты просил его помощи. Почему сейчас?       Джордж отводит взгляд.       — Потому что до этого я не был в его доме.       Ясно.       — Я узнаю больше. Но у меня есть своя цена. Узнай про Хел, прошу тебя. Хотя бы что-то. Я просто хочу знать.       Я стараюсь держать лицо, но голос предательски срывается.       — Хел?       Шея дёргается, ноздри становятся больше, тянут за собой уголки рта. Я выдыхаю как можно тише, сжав губы в плотную трубочку.       — Хелен. Моя дочь.       — Дочь…А я и забыл. И тебе тоже стоит.       Он не хочет платить. Считает, что выдал мне аванс, и этого достаточно.       Он изучает меня. Я изучаю его.       Он ошибается.       Он не знает, что я теперь — его персональное Око.