Глава 16. Пойдем со мной

Глава 16. Пойдём со мной       Снег тает, течет между неровностями асфальта, собирается в лужи у обочин. В это время мама обычно начинала украшать дом к Рождеству. У неё получалось здорово: тонкие нити гирлянд, линии зелёных и красных флажков, мягкие носки великанских размеров, разноцветные стекляшки на искусственной ёлке. За всё время, что жила отдельно, только однажды пыталась изобразить нечто подобное — тогда, в нашем с Джорджем лофте.       Вот бы у Хел был такой праздник. Я не успела — сначала она была слишком маленькая, потом началось всё это и у меня не было ни сил, ни денег. Так себе оправдание, конечно. Теперь вместо Санта Клауса — коллективная молитва. Хотя, может, они хотя бы детей стараются развлекать.       Удивительно, как быстро что угодно может стать рутиной. Сначала я привыкла к преступлениям против меня. Теперь — к совершению преступлений. Маленьких, гаденьких — а всё-таки я рискую жизнью.       Сегодня рутина нарушается: Уиллерова рожает.       Роды — ещё один коллективный ритуал и развлечение. Жены и служанки собираются в двух комнатах, и пока хозяйка дома пытается представить, как это ощущается — давать новую жизнь, а бесплодные женщины в накрахмаленных платьях синих оттенков пьют чай и ведут светские беседы, мы, облаченные в кроваво-красное, вместе проживаем первобытную боль.       На самом деле, мне нравится, как здесь организованы роды. Это лучше, чем то, как я рожала Хел: один на один с врачами в стерильной палате. Как ни странно, это единственное событие, где всё выстроено вокруг женщины: её боль разделяют, её дыхание отслеживают, её поддерживают. Внимание достаётся ей, а не ребенку.       Настоящий бенефис.       Именно в родах я могу приблизиться к старому миру. Они плотно переплетаются двумя стянутыми канатами. Там всё внимание ребенку, здесь — роженице, но стоит чему-то пойти не так — здесь будут спасать плод, там бы спасали мать. Показательный перевёртыш. И всё же эти стоны, крики, запахи — все они подлинные, нерегламентированные.       Вот что здесь происходит: освобождение от всякого бремени.       Марля в моих руках тает, течет между неровностями ладоней, собирается в тазу. Тёплая вода почти неощутима: вероятно, оттого, что близка к температуре тела. Суставы ноют от сжатий и поворотов, но ткань не должна быть слишком влажной.       Люси снова рядом, вижу, ищет подходящий момент. Снова ей что-то от меня нужно. Нам с К. всё ещё нужен посредник: место встречи определено, но время всегда случайно. Время всегда сообщает она.       Поначалу я рассудила так: это всё ради Хел. Буду делать, что мне скажут, выживу вопреки всему. Затем — подвергну себя опасности, чтобы быть ближе к ней. Теперь — понимаю, что всего этим не объяснить. Правда в том, что мне нравится эта игра. Она наполняет мою жизнь ощущениями, смыслами, силой. А ещё мне, как и Люси, очень нужен друг.       Оказалось, мы любим одни и те же книги. Например, Кафку — хотя, как выразился К., это признак не столько ума, сколько безумия. Мне это подходит. В безумном мире следует быть безумной.       — Дыши. Дыши. Дыши. Держи, держи, держи.       Похоже на медитацию.       На прошлой неделе мы обсуждали Борхеса. Всё думаю: к какому из вечных сюжетов относится моя история? Осаждённый город, возвращение, поиск или самоубийство Бога? Мне бы хотелось, чтобы к последнему. Как «Бойцовский клуб».       Главное — соблюдать первое правило. Даже Люси не стоит знать, как именно я грешу с её командором. Да ей, наверное, и не хочется.       Схватки пока редкие. Мы тут надолго.       Я рожала Хел больше суток — и, Господи, это было ужасно. Я ненавидела себя за решение завести ребенка, прокляла Алана за то, что он согласился в этом поучаствовать. Я и не думала, что могу так долго и изощрённо изъясняться одним лишь только матом. Но стоило мне услышать её плач, как мой тут же прекратился. Всё замерло, застыло, сжалось до размеров моего предплечья — она, вся в слизи, напуганная сменой среды, пролежала на мне следующие сорок минут, пока не вышла плацента и врачи не зафиксировали в карточке время конца родовой деятельности.       Рядом вертится незнакомая мне низенькая широкобёдрая девчушка. Округлившийся живот её натягивает ткань платья, то скрывая, то обнаруживая два небольших пятнышка пота под полной грудью. Срок у неё приличный, но в иных обстоятельствах и одеяниях я бы скорее решила, что она скоропостижно набрала вес. Дышит она тяжело, неровно, лоб блестит от соленой влаги, а губы движутся быстро, но беззвучно. Напрягаю слух: это что, молитва?       Если так, завидую. У неё есть спасение, убежище внутри себя. Всегда завидовала тем, у кого есть доступ к внешним опорам. Мне приходится вечно реконструировать внутреннюю инфраструктуру. В последнее время поставки стройматериалов возобновились, но после двух лет штормов и буранов вся конструкция, признаться, еле держится.       А может, она просто хочет понравиться тёткам.       Их тут трое: тётя Уилла, тётя Рона и тётя Виктория. Интересно, тётки тоже берут себе новые имена? То ли по случайности, то ли намеренно они отдают какой-то маскулинностью. Им можно бить нас, пытать, унижать. Им нужно нас сломать. Им можно писать и читать. Не удивлюсь, если они всё-таки принимают новые имена.       Если библейский ориентир жен — Дева Мария, служанок — Мария Магдалина, то какой у тёток? Их по-армейски зелёная одежда не вызывает у меня никаких ассоциаций.       Может, стоит спросить об этом у К. Может, стоит попросить его принести мне Библию. Спрячу между коробок в подвале, буду зажигать свечку и читать по ночам. Наконец восполню то, что проспала на первом курсе. Наконец узнаю наверняка, о чём они врут.       Здорово, когда твоя жизнь имеет ясное предназначение, когда не возникает сомнений в правильности тех или иных поступков. Жить так — почти всё время испытывать экстаз. Наверное, так себя ощущали средневековые монахи-целибатники или революционеры на баррикадах. Наверное, так ощущают себя те, кто искренне верит в Галаадские бредни. Если так подумать, у служанок самая простая роль: рожай себе детей, а когда состаришься… а что, собственно, будет?       Об этом я не думала.       Прикладываю марлю к напряжённому, сведённому болью лицу Уиллеровой. У неё перекошенный переломом нос и большая родинка под глазом. Интересно, как она относится к своей новой роли? Она моложе меня, но у неё точно была своя жизнь до Галаада. Кем она была? Матерью-одиночкой, проституткой, лесбиянкой, любовницей?       В любом случае, она была женщиной, живущей свою жизнью. Не думаю, что хоть одна служанка искренне уверовала в их постулаты. Но время идёт, дети растут — кто-то из молодых точно согрешит. Может, они примут такой путь искупления.       Она сминает простынь, выгибается дугой — потуги. Роды не первые. Может, к ночи её труд будет окончен.

***

      Родомобиль мягко плывёт по дорожной полосе. На таких же фургонах, только другого цвета, ездят Очи. Вот вам эрос и танатос в действии. Красное и чёрное. Жизнь и смерть. Не важно, как Уиллерова относилась к новой реальности. Не важно, какой была её жизнь до Галаада. Она родила здоровую дочь. А потом изогнулась неестественно — одно плечо у талии, второе — у уха, — захрипела, давясь кровавой пеной. На предплечье под моим плащом три царапины: большой, указательный, средний пальцы. Ей так хотелось дышать. Но она не смогла — и её труд теперь окончен. Больше не будет ни боли, ни радости, ни страхов, ни сомнений. Послед она родить так и не успела. Останется с разорванной связью — пересеченной пуповиной — до тех пор, пока её тело не истлеет.       Должно быть, этот Уиллер и его жена счастливы. Никакой конкуренции за Божий дар.       Едем в тишине. Крылышки закрывают лица некоторых девушек: но я знаю, вижу по тёмным пятнам на их рукавах и воротниках, они беззвучно плачут. И даже нервно ожидающая, когда мы останемся наедине, Люси, больше не ерзает на сидении рядом со мной.       Всю дорогу я разглядываю лицо тёти Роны. Опустившееся под тяжестью прошлых лет, осунувшееся от тревог. Она могла бы быть подругой моей мамы. Приглядывать за мной совсем по-другому. Интересно, она верит? Если да, то во что? Какой выбор стоял перед ней? Какой была её жизнь прежде? Эта жизнь была долгой: седые волосы, стянутые артритом пальцы. Уверена, она очень довольна своим положением. Никаких мужчин, чтение, свободное перемещение. Говорят, они даже могут сами водить машину, хотя я не видела. И власть над женщинами. Может ли здесь быть лучшая доля?       Я думаю, ей наплевать на рождение ребёнка, на смерть его матери. Я думаю, она размышляет о заварных пирожных.

***

      Прежде мне было трудно переносить ожидание. Я ненавидела очереди в супермаркетах, больницах, бесилась в пробках. Всё время торопилась, постоянно опаздывала — что угодно, лишь бы не ждать.       Это место научило меня терпению. Больше нет смартфонов, книг, музыки в наушниках — ничего, на что можно отвлечься. И часов тоже больше нет — трудно опоздать на встречу, если её время не определено.       Ожидание здесь превращается в искусство. Смотришь в окно, ждёшь смены часового или прислушиваешься, не раздастся ли где-нибудь гудок автомобиля. Затем гадаешь, та ли это смена, для тебя ли этот гудок. Ищешь какое-нибудь подтверждение в тенях и звуках. Было бы проще, если бы в этом доме у меня были друзья. Но их нет и не будет.       Лестница скрипнула. Сюда никто особо не ходит, так что всякий раз наступают на эти места на ступенях. Вот мой единственный друг здесь — лестница.       Это марфа.       — Миссис Лайберт ждёт тебя в своей спальне.       Вот как, в спальне. Значит, это что-то личное. Иное можно было бы обсудить в гостиной.       Торопиться некуда. Ночь сегодня будет длинной.       Каково ей спать на кровати, где раз в месяц её муж трахает другую?       — Благого дня, Джорджева, — выглядит она собранной. После той сцены ревности в гостях её муж вообще перестал бывать дома по ночам. А она перестала высиживать в гостиной. Выспалась, отложила вязание и ежедневно ходила по гостям. Иногда со мной, но чаще компанию ей составляли другие жены. И всё же мы побывали во многих домах. Служанку из дома слева зовут Санни, и у неё нет трёх пальцев. Я думала, это Галаад, но оказалось, что раньше она работала на станке и после рождения второго сына ей пришлось брать по две смены подряд. В доме справа от нас живёт Кейт, ей уже за сорок. Она из Нью-Йорка. У неё две дочери старшего подросткового возраста, и она так и не знает, что с ними случилось.       — Добрый вечер, мэм.       Мы оказались полезны друг другу. Все нарушают правила. Джордж здраво рассудил, что лучшее — враг хорошего. Она проявила инициативу и вернула его расположение. Я рассказала ей то, чем не стали делиться жены. Но Лайберты и шелухой от гречки сыты будут. Зёрна я оставляю для поздних ужинов в подвале.       Чему-то я уже научилась.       — Такая страшная смерть, — да, точно, она тоже там была.       — Не страшнее любой другой, — пожимаю плечами. — Она теперь с Господом.                   Выполнила Его волю.       — Да. Точно, — моргает, окончив фразу, хотя до того долго глядела в одну точку. — Ты права.       — Зачем вы позвали меня, миссис Лайберт? — стою прямо, сложив руки за спиной, а не перед собой, как полагается. Но, боюсь, она стала столь же невнимательна к мелочам в своем доме, сколь невнимательна и ко всем остальным. Это побочный эффект триумфа — она совсем расслабилась.       Надо же. Растерянность. Похоже, у неё нет ответа.       — Каково это — рожать? — спрашивает она почти с умоляющей интонацией.       Нет, я не стану твоим утешением. Ни сегодня, ни когда-либо ещё.       — Это невозможно описать. То же, что спросить, каково умирать.       — Но ты ведь не умирала, — да, здесь с ней не поспоришь.       — Наблюдение за событием никогда не тождественно самому событию.       — О чём ты? — её светлые глаза только кажутся чистыми и невинными. Я и не надеялась, что она поймет.       — У вас будут свои роды. Настоящие или такие, как у жен. В любом случае, они будут вашими. Что бы я ни сказала, от моих слов вы не переживёте того, чего жаждете.       Её ресницы мелко подрагивают. Опять забыла, как моргать.       — Мы пытаемся. Снова. Но вдруг не выйдет? Ты уже вторая, и я совсем начинаю терять надежду, — вот она, трещина на витраже. Я могу просунуть в неё ноготь, провернуть — и тысячи мелких стёклышек разлетятся по полу. Хотела бы на это посмотреть.       — Главное — не терять веры. Я буду молиться за вас.       — За всех нас, — выдыхает она, склонив голову.       Даже за вас не буду. Но радуйся, что я держу свои пальцы при себе. Можешь заклеить золотом свой витраж.

***

       Сегодня Джордж решил разделить спальню с женой. Что ж, мне же лучше — можно не дожидаться смены часового.       В подвале заняться особо нечем. Коробки трогать опасно: они перехвачены скотчем, а следы пальцев на слое пыли останутся насовсем. Тщетно ищу на них надписи, но даже «хрупкого» не обнаруживается. Удивительный прагматизм: просто так, в свободном доступе, только инструменты на стене. Тут мог бы быть гараж, если немного подкопать со двора. Или вход в домашнее бомбоубежище. Но ничего такого не обнаруживается.       Легкий ветерок — это открылась дверь. У меня назначено свидание.       К. тихо зовёт меня по имени. Я уже привыкла, но всё равно это мило.       Выхожу на свет, перекрещивая ноги при ходьбе. Такая походка нравится мужчинам — покачиваются бёдра.       — Привет.       — Привет, — откликаюсь я.       Он во всём чёрном — впрочем, как и всегда. Так и правда проще слиться с тенями. Он любит создавать уют. Нашел здесь где-то тоненький матрац, и теперь раскатывает его, чтобы присесть. Пододвигает табуретку, достаёт из кармана маленький пакет. Сегодня миндаль. Здорово.       Я опускаюсь на противоположный край. Да, вот так мы и проводим время: за столиком из табуретки, на диване из ватного матраца. И всё-таки это уютно.       Мне нравится забывать, что происходит за пределами подвала. Очевидно, ему тоже. Наше маленькое междумирье всем на пользу.       — Сегодня служанка умерла в родах, — захватываю отросшими ногтями продолговатый орех и несу его к языку, — Вы слышали?       — Ага. Люси сказала, — он берет сразу несколько, по очереди, из сложенной ладони.       — Только она? — не думаю, что так.       — Нет, конечно. Но она первая, — отвечает он.       — Что с ней случилось? — мне нравится, когда он рассказывает о медицине. Есть в этих знаниях что-то элитарное. Хотя если бы не мои познания в литературе, не было бы ни матраца, ни орехов. В этом не сомневаюсь.       — Я врач, а не ясновидящий, — резонно заявляет он, — Но могу предположить, если опишешь.       Раскрываю руку, демонстрируя царапины. Затем описываю всё, как помню: поза, пена, хрип. Дослушивает до конца, хотя кивает уже с середины рассказа.       — Давление ей, конечно, никто не измерял, — К. тянется за новой порцией орехов, — Есть у меня одна версия. Слышала про эклампсию?       Как легко мы говорим о чужой смерти. Будто вовсе ничего не произошло. Сделал ли меня такой Галаад? Когда умерла мама, я ничего не почувствовала. Я знала, что так будет. Организовать похороны было нелегко — тогда уже заблокировали счета — но её мужчина помог. В гроб я положила примитивные рисунки Хел. Её пришлось оставить у соседей.       — Какие похороны вы бы хотели? — вопрос вырывается прежде, чем я успеваю подумать о том, как провокационно он поставлен.       Тем не менее, К. глухо смеется.       — Это угроза? — глаза у него весёлые, — Логичнее было бы сначала спросить, как я хочу умереть.       Я не успеваю спросить.       — Похороны… тихие. В семейном кругу. Чтобы сын был рядом. Чтобы было, что ему передать. Чтобы он мной гордился. Чтобы жена умерла прежде меня, и ей не пришлось бы это переживать. И ещё где-нибудь на Гавайях, — он улыбается, глядя прямо на меня.       — Ваш сын живёт на Гавайях?       Он посмеивается, отвечает через улыбку:       — Да, всё так, ты права. А ты какие бы хотела себе?       — Весёлые, — тут и задумываться не о чем, — Архаичные. Чтобы читали стихи, пели песни, пили алкоголь. Чтобы кто-нибудь зачал ребёнка — и вечный цикл Жизни-Смерти-Жизни продолжился.       — Плохо, что у нас нечего выпить, да? Хороший бы тост получился.       — Хороший, — сквозь улыбку подтверждаю я, поглаживая пальцами линию роста волос на шее. Уже отросли до плеч, если сниму шапочку, будет почти обычно.       Тишина не пустая. В ней есть место мыслям, пространство чувствам. Я слышу, как он втягивает воздух через нос.       — А как бы ты хотела умереть?       — Не так, как Уиллерова. Не к радости моих тюремщиков.       — Последний выбор, который у всех нас есть.       — Тоже звучит, как тост, — я поднимаю невидимый бокал, — Это так. Я выберу, если придётся. Это трудно отнять. Помню, читала, что самураи могли откусить себе язык и захлебнуться кровью.       — Смогла бы? — звучит, как вызов.       Высовываю язык и давлю на него зубами. Боль отзывается в горле, а кончик неконтролируемо дрожит.       — Не знаю. Надеюсь, проверять не придётся.       — Я думаю, ты бы смогла, — в нашей ночной программе только сомнительные комплименты.       — А как бы вы хотели умереть?       — Достойно, — вопросительно поднимаю брови, требуя уточнений. — Неважно, как я умру — важно, как я проживу свою жизнь до этого момента. Тогда всякая смерть будет достойной.       — Уже стремитесь к этому?       — Стараюсь.       У миндаля терпкий, маслянистый вкус. В нашем доме редко бывают орехи.       — Что случается со служанками, когда у них прекращаются месячные?       Он пожимает плечами и прямо, бесхитростно смотрит вглубь меня.       — Не знаю. Прецедентов не было.       — Тётя Уилла сказала, что родивших ждёт награда в будущем. Но я так не думаю.       — Читала «Облачный атлас»?[1]       Жестоко. Но в русле моих собственных измышлений.       — Да. Читала. ***       Когда он исчезает за дверью, вижу тонкую полоску света. Надо же, мы просидели всю ночь.       — Сегодня самая длинная ночь, — сказал К., — Надо отметить, что мы пережили ещё один год.       — Вчера Хел исполнилось пять, — ответила я.       Теперь нужно быть осторожной. Мало ли кто проснется на рассвете. Солнце спряталось рано и взошло поздно.       Самая длинная ночь.       Я всё же попросила принести мне Библию. Поиронизировал надо мной, пошутил неприятно, но всё же принесет. Странные у нас встречи. Сегодня я даже ничего полезного не рассказала. Неужели ему просто нравится проводить со мной время?       Я знаю, как наступать, чтобы лестница не скрипела.       — Джорджева?       О нет. Только не ты.       — Благой день, командор Лайберт.       Отпусти меня. Страшно хочется спать.       — Ты так рано встала. В последнее время часто пропускаешь завтраки, — чувствую, как он приближается сзади. Слышу шуршание его пиджака.       — Да, мне сегодня плохо спалось. Вчера в родах умерла служанка, — пусть тебе этого будет достаточно, прошу.       Нет, ему недостаточно.       Он берет меня за руку и стягивает с лестницы. Мягко — ему и не нужно применять физическую силу — тянет за собой. Знаю, куда: в кабинет.       Ты же спал со своей женой. Неужели думал обо мне?       Стоит двери закрыться, словленное мной желание реализуется. Мокрый язык. Полный рот солоноватой слюны.       Перетерпеть. Пережить. Не откусывать язык — ни ему, ни себе. Он того не стоит. Глупая страсть, порожденная иллюзиями и воспоминаниями, которые я ради собственной выгоды подкидывала последние пару месяцев. За всё приходится платить.       Но как же я его ненавижу. Эти руки под платьем. Эти мышцы под рубашкой. Этот сладковатый запах тела, всю ночь прососедствовавшего с другим. Вот её ноты — так пахнет она.       Думает ли он, что занимается со мной любовью? Как он это называет в своих мыслях?       Давит на плечи, заставляя опуститься на колени. Это он всегда любил больше остального. Так долго в сравнении с тем, что естественно. Наверняка он успевает насладиться.       Тошнота — верный спутник — отзывается на зов плоти. Горло следует расслабить — так будет проще.       Как бы ты хотел умереть? Точно желаешь иной смерти, чем той, что желаю тебе я.       Когда всё кончено, не могу заставить себя сглотнуть. Кислое и горькое лишь усиливает тошноту. В своей комнате протолкну два пальца так глубоко в глотку, как смогу.       Ты справишься, дорогая. Не впервой.       Сглатываю.       Он не спешит меня отпускать. Тяжело дышит, опирается руками на безвкусное кресло. Что его взволновало: близость с юной женой, наша случайная встреча у лестницы или то, что мы обе наблюдали смерть? Любой ответ отвратителен.       Джордж мне отвратителен. И я хочу, чтобы он об этом знал.       — Так я не забеременею, ты же знаешь?       Он поворачивает голову, фокусирует взгляд на мне. Лишила его наслаждения. Вот такая я сука.       — Подойди сюда.       Я слушаюсь. В сопротивлении нет смысла — лишь в терпении и ожидании.       Уступив мне место у кресла — так по-джентельменски — Джордж не спеша проходит к столу. Открывает нижний ящик. Щелчок. Вытягивает шнур от телефона.       — Сюда.       Прохожу к месту, куда он указывает. Покачивая бёдрами, как нравится мужчинам.       Свист, взмах — и бёдра обжигает. Свободной рукой он собирает мою юбку, задирая почти до пояса. Свист, взмах. Я бы кричала, если бы не желала унизить его в ответ.       Как маленькую девочку.       После пятого удара он выдыхается. Лицо у него красное, весь трясется.       — Вон отсюда.       Я оправляю платье. Движения чёткие, спокойные. Бёдра, ягодицы и поясница — знаю, мне будет больно ещё пару дней, а на месте ударов появятся красные выступающие полосы. Тётки в Красном Центре били длинным тонким прутом. Не думаю, что есть существенная разница.       Стараюсь не хромать, но получается дурно. Что же, пусть насладится своей победой. Я этого так не оставлю. Выбор у меня есть. Хотя бы самый последний — простынь, дверная ручка. Или нож. Или язык.       Но сначала я попробую кое-что другое.

***

      Покупки и погода. Вот о чём мы уже давно не говорили.       — Передай своему командору: пусть приходит, когда сменится часовой.       Твёрдое решение зрело во мне с самого утра. Теперь зерно пробилось сквозь землю и росток можно погладить пальцами.       — Не думаю, что это работает в обе стороны, — в тоне Люси слышится недовольство. Ей не нравится передавать эти сообщения. Уверена, будь её воля, она бы жила спокойно.       — А ты попробуй, — говорю я прежде, чем повернуться к кованым воротам дома, в котором теперь вынуждена жить.       Ничего. Он скоро сгорит. Я кину спичку. [1] В романе Дэвида Митчелла «Облачный атлас» одна из сюжетных линий посвящена антиутопическому миру, в котором есть «чистокровные» — зачатые и рожденные естественным путём — и «фабриканты» — люди, выращенные в искусственных матках. Вторые отрабатывают свой срок на работах, не связанных с интеллектуальной деятельностью, после чего им обещается «Экзальтация» — переход из прислуги в мир потребителей за счет компании. На деле их истребляли, а белок с их тел шел на питательные вещества для ещё работающих фабрикантов и производство новых.