Глава 22. Витает в воздухе

      Всю ночь, до самого утра, К. просидел рядом со мной. Когда просыпалась в беспокойстве, просыпался и он. Держал волосы, подставлял тазик, но меня так и не стошнило больше. Менял лёд. Поправлял одеяло.       Мне кажется, это слишком. Будто я умираю. Хотя это он врач, ему виднее. Может, я и правда могла умереть от чего-нибудь.       А может, для меня просто никто никогда такого не делал, вот я и растерялась.       Всю жизнь я болела в одиночестве. В детстве со мной не случалось ничего серьезного, и потому мама делала необходимое, а потом уходила, давая мне выспаться. А ещё она работала. Много работала. А после нее и вовсе никто не участвовал в моих проблемах со здоровьем. Может, я и сама не давала другим такой возможности, желая показаться сильной и самостоятельной.       Не знаю. Алан вот и умереть предпочёл бы в одиночестве. Однажды он словил тепловой удар: температура сорок, рвота, ходить не мог, только ползать. И всё равно выгонял меня из палатки. Вела ли я себя также? Почему мы поступали так? Почему были уверены, что должны справиться сами?       Это так трудно, оказывается — принимать помощь. Да и будто бы причина должна быть обязательно серьезной, нельзя же помогать просто потому, что хочется.       Да, этот вариант, пожалуй, менее комфортный. Лучше умирать. Вот если умираешь — тебе обязаны помогать. И никаких трудных вопросов, никаких моральных дилемм.       Вот бы исключить вопросы и дилеммы из событий вчерашнего дня. Но вот это уже точно невозможно.       Интересно, смогу ли я дойти до кухни?       Голень распухла, но опираться я на неё могу. Значит, не сломала. Голова ватная и кружится, но соображаю неплохо, пусть и будто медленнее обычного.       — Так, ладно, давай… — хрипло и тихо, но всё-таки вслух, подбадриваю себя. Не помню, когда последний раз позволяла себе подобное. Захватываю простыню в ладонь, тяну, неловко привстаю, чтобы вытащить её из-под себя, накидываю на плечи. Не шататься же голой по дому. Отталкиваюсь ладонями от края кровати, напрягаю бёдра. Правая нога пульсирует болью, но это можно вынести.       В его спальне я до этого не была. Здесь всё на удивление прагматично и сдержанно. Я бы даже сказала, что комната выглядит нежилой. Просто кровать, просто шкаф, просто ковёр. Ничего лишнего. Всё так… обезличенно? Гостиничный номер — вот что мне напоминает его спальня.       Это странно. Интересно, почему так? Кабинет совсем другой. Да и всё другое. А тут так…       Даже не знаю, как. Наверное, «никак».       Хорошо, ходить я могу. Медленно, в основном за счёт левой ноги, но всё же могу. Значит, я пойду и сама заварю себе долбаный чай.       Я же сама на всё это подписалась. Никто не должен из-за этого со мной носиться. Сама справлюсь. Не умираю же, в конце концов.       Наваливаюсь на дверную ручку, вторым плечом опираясь на косяк. Вижу всё ещё плохо, но отёк, кажется, уже переполз вниз. В первый раз в жизни получив по носу, удивлялась, как странно ведут себя отёки. На других частях тела они просто появляются в месте удара и постепенно уменьшаются. На лице медленно перемещаются вниз, а ещё появляются симметрично: получил по лбу справа, а отёки будут с обеих сторон. Не только у меня так: в Красном Центре было много возможностей понаблюдать за тем, как люди отходят от разнообразных травм.       Когда я стала такой циничной?       Алан редко говорил, что любит меня. Но однажды сказал, что очень восхищается моей восприимчивостью. Сказал, что хотел бы также тонко чувствовать мир, как я. Я совсем с ним была не согласна, отшучивалась, смеялась. Но так и не переубедила.       Я не уверена, что помню, как звучит его голос.       Почему в последнее время я вспоминаю его гораздо чаще?       Отлично, из комнаты я вышла.       Невовремя. Ох как невовремя, судя по этой сине-зелёной юбке.       Юбке или платье. Взгляд замирает также, как и остальное тело. Я не смею поднять глаза выше.       Господи, мы ничего такого не делали, почему тогда я всё равно чувствую себя застигнутой врасплох любовницей?       — Благого дня, — хуже слов в этой ситуации не придумаешь. Ну, молодец, дорогая. Видимо, мозг всё же повредился.       В ожидании ответа Сандры хочется рассмеяться. Господи. Какую глупость я сморозила. Так неловко. Должно быть, выглядит очень комично: голая, избитая девушка в простыне выходит из спальни твоего мужа и выдаёт эту галаадскую чушь.       Прости, Сандра. Можешь пристрелить меня на месте, если у тебя есть дробовик.       Господи, да скажи уже хоть что-нибудь.       — Таня? — Сандра звучит растерянно. И Таня могла бы расслышать этот вопрос, только если бы стояла прямо у меня за спиной. А это, очевидно, не так.       Я всё же решаюсь на неё взглянуть.       Я ожидала увидеть хоть какую-нибудь эмоцию в ней: в лице, во взгляде, в напряжении пальцев. Но нет ничего. Может, лёгкое, едва уловимое недоумение. А может, это я надумываю. Сандра будто глядит сквозь меня, сквозь стены дома. Наверное, она, как и я иногда, видит там другие города и страны.       — Мне позвать Таню? — это кажется единственным правильным решением.       — Да, пожалуйста, позови.       Сандра кажется такой хрупкой. Она пониже меня и очень тонкая: и без того маленькое платье свободно висит на её плечах. Мне вдруг хочется о ней позаботиться, хотя, очевидно, я в худшем состоянии.       С другой стороны, физическая боль всегда проще эмоциональной. Её можно измерить, сравнить, описать. В большинстве случаев даже понятно, что с ней делать и как скоро она пройдет.       — Таня! — кричу я в сторону лестницы, видимо, слишком громко. Сандра дергается, качнувшись всем телом, восстанавливает равновесие, жмурится.       Прости.       Обычно Таня двигается куда быстрее. Сейчас же она явно не спешит. Что случилось?       Тем не менее, стоит ей подняться по лестнице и увидеть Сандру, она тут же срывается с места. Хотя нет, пожалуй, на секунду она всё же замерла. Я знаю, знаю, странная картина.       — Мне что-то… не знаю теперь, даже… — Сандра прикрывает лицо ладонью, — Не помню, — отрывает руку и вяло указывает на меня, — Что это?       Мы с Таней переглядываемся. Кажется, никто не знает, как ответить.       — Это Галаад, — кажется, это самый честный ответ.       Но, похоже, неправильный. Такого злого взгляда у Тани я ещё не видела.       Да, точно неправильный. Я понимаю это спустя пару секунд, когда вижу, как лицо Сандры меняется: брови ползут вверх, ноздри раздуваются, а глаза наполняются влагой. Её тело ломается, и Таня вовремя подхватывает женщину под локоть.       — Прости… прости, пожалуйста, — она смотрит прямо на меня, — Прости, прости…       Мне очень хочется сделать пару шагов назад, но я напрягаюсь всем телом, чтобы не допустить этого. Таня что-то негромко говорит на другом языке — пожалуй, это всё же что-то восточноевропейское, — но Сандра продолжает смотреть на меня. Лицо у неё лишь слегка покраснело, хотя всё мокрое от слёз.       Я хочу не просто отойти назад — я хочу убежать прочь.       — Так не должно быть, не должно… Пожалуйста, прости меня…       Удивительно, но она вырывается из рук Тани. И так крепко держит простыню. Тянет вниз.       Боже, я не могу больше. Я закрываю глаза. Таня, уведи её, пожалуйста. Я сейчас тоже заплачу.       Нет, от этого не убежать. Даже с закрытыми глазами я чувствую, куда тянут её руки. Она точно стоит на коленях прямо передо мной.       — Я ничего этого не хотела…       — Я знаю, — говорю я, и голос меня подводит. Следом подводит дыхание, а дальше и ноги. Я обхватываю её узкие плечи, прижимаю к своим ключицам. Простыня соскальзывает, и её горячие слёзы падают на мою обнаженную спину. Её плач протяжный, звучный, гулкий, и я присоединяюсь к ней вторым голосом.       А потом её забирают, тянут куда-то вверх.       — Всё, хватит, — говорит Таня с нескрываемым раздражением, а затем совсем другим — нежным, заботливым тоном, снова говорит то, чего я не могу понять, Сандре. В ответ она нервно кивает, продолжая плакать, позволяет увести себя.       Всё ещё сидя на полу, я смотрю, как они удаляются в конец коридора, противоположный тому, где находится кабинет К. Как только они исчезают в дверном проёме, я опускаюсь на пол всем телом, подтягиваю колени к груди и закусываю большой палец. Ещё немного побуду здесь, но так, чтобы никому не мешать.

***

      — Больше так не делай. Ты её путаешь, сбиваешь. Ты и так живое напоминание о том, что её жизнь разрушена.       Таня с силой ставит чашку передо мной, и чай расплескивается на столешницу. Я промакиваю влагу краем простыни.       — А ты нет? Если она злится на меня, то и я могу. Есть за что.       — Я — нет, — прямо и с расстановкой отмечает Таня, — И не надо со мной в эти игры играть. Я хорошо к тебе отношусь.       — Но ты не торопилась подняться ко мне, — а как тебе такое наблюдение?       — Завязывай с этим. Я тебе в матери гожусь. Злишься — побей подушку, если руки еще целые, — Таня энергично протирает сухую столешницу тряпкой, внимательно глядя на неё.       О, похоже, дело не только в Сандре. Я делаю глоток, но чай обжигает язык. Разжимаю губы, возвращая чай в кружку.       — Я бы положила лёд, но тебе же нравится обжигаться, — язвительно замечает Таня. Да что с ней такое?       Но и со мной так не надо.       Съезжаю с барного стула и со всей доступной в моём положении — больная нога, соскальзывающая простыня — твёрдостью направляюсь к холодильнику, не разрывая зрительного контакта. Всё также продолжая смотреть на Таню, открываю морозилку, наощупь достаю формочку со льдом. Хлопаю дверцей, возвращаюсь на своё место. Таня выжидающе глядит на меня. Давайте, оттаивайте быстрее, кубики. Если с первого раза не выйдет, это будет очень унизительно. Немного погодя, переворачиваю форму и с силой бью по пластику. Два кубика падают в чашку. Успех.       — Такой ты всё-таки ребёнок, — заключает она.       Таня забирает у меня форму, возвращает её в морозилку.       А чего я, собственно, ждала? Восхищения? Уважительного кивка? Злость отступает прочь. Наверное, я и правда веду себя, как капризный подросток, бунтующий против родительской мудрости.       — Почему ты злишься? На самом деле, — спрашиваю спокойно и правда хочу знать ответ.       Таня тяжело вздыхает, опираясь локтями на тумбу напротив меня.       — Учти, если снова примешься огрызаться, я больше не стану ничего объяснять.       — Прости. Я хочу понять, что происходит.       Взгляд Тани становится тяжелее и серьезнее.       — Нет, думаю, не хочешь. Поэтому и злюсь. Ты как лошадь на ипподроме. Знаешь же, зачем им шоры надевают? Чтобы они видели только трек впереди.       Пока не понимаю, к чему она клонит.       — И вот ты бежишь, бежишь, вся в мыле уже. Не заметишь, как сердечко стуканёт, — она улыбается, но улыбка эта горькая, — Но я злюсь не из-за тебя. Я злюсь из-за того, что ты забываешь о дочери.       — Я не забываю о ней! — возмущение рвётся наружу. Она не права. Как она вообще пришла к такой мысли?       — Правда? И чем всё это, — она обводит меня с ног до головы недлинным полноватым пальцем, — Поможет твоей дочери?       — Чем-нибудь, — бурчу я в ответ, — Это лучше, чем сидеть здесь и пересматривать старое кино.       — Не рассуждай о вещах, в которых ничего не смыслишь, — Таня говорит медленно, вкрадчиво, — И ты снова язвишь. Последнее предупреждение.       Стоит съязвить снова и уйти. Но она говорит про Хел в таком ключе. Это нельзя так оставлять.       — Рано или поздно это всё кончится, и кончится плохо. Ты доиграешься, — лицо её искажается, — Вы оба доиграетесь. Но ему за это ничего не будет. Пока ты там — не знаю и знать не хочу чем — занималась, он сидел тут, в своём кабинете. Понимаешь?       — Нет, — хотя, конечно, общую мысль я уловила. Со стороны это и правда, должно быть, выглядит скверно.       — Ты правда не понимаешь, что он с тобой делает? — в возмущении Таня отталкивается от кухонного острова, хватается за тряпку и тут же бросает её обратно.       — Что?       Наверху слышится какое-то движение. Таня вновь вздыхает.       — Ты подумай об этом. Но подумай ещё вот о чём: что ты сама с собой делаешь? — под конец в её словах я слышу только какую-то простую, прямую, бесхитростную усталость.       И уходит резво, оставив меня с чаем, в котором давно расплавились кубики льда.

***

      Теннисный мяч — вот чего я желаю. Можно было бы бросать его в стену, ловить при отскоке от пола. Я представляю этот звук — упругий и звонкий. Метроном. Таня меня избегает. Никак не застану её на кухне, а в коридоре не успеваю догнать. Если окликаю, шикает на меня почти злобно. В комнату не приходит — впрочем, именно об этом мы и договаривались, верно?       Сандра… нет, о ней я думать просто не хочу.       К., по всей видимости, куда-то уехал. Уже три дня прошло с моего возвращения. Его нет, машины тоже, как и возможности получить ответы на свои вопросы.       У меня много времени на размышления. Но едва мне кажется, что картинка вот-вот сложится в единое целое — и она рассыпается в моих ладонях, оцарапывая краешки пальцев.       Итак, ещё раз. В коробке, которую я везла, была флешка — а может, и что-то еще. Парень, который забрал меня с аванпоста (или что это было), думал, что я перешла границу. Ещё он, кажется, думал, что в Галааде я вообще не была. Но это уже не факт, а домысел. Тем не менее, это всё равно подтверждает, что я правда была рядом с границей — только не ясно, с какой. Туда и обратно я ехала на одном и том же автомобиле — значит, Дэн передал машину этому парню напрямую или через кого-то. Парень этот из галаадских военных, и явно не рядовой. А еще он говорил про каких-то «друзей», которые могут за мной прийти. И что у местных слишком мало людей.       Вот и всё, что я смогла собрать хотя бы похожего на факты. Как эти детали складывать, я не знаю. Любой моей гипотезе не хватает опоры — и она рушится под собственным весом.       Я готова притвориться собачкой — лишь бы мне дали теннисный мячик.

***

      Отек на лодыжке немного спал, и ему на смену пришла длинная фиолетово-синяя россыпь из лопнувших капилляров. В центре уже появилось маленькое жёлтое пятнышко — звезда в центре галактики. Красивый синяк, жаль, похвастаться не перед кем.       На лице же кожа побагровела и натянулась под глазами — вот так я, вероятно, выглядела бы через пару лет, если бы продолжила ежедневно пить. Я прикладываю лёд, обернутый в полотенце, раз пять на дню. Мне хочется верить, что это помогает.       Не написать ли мне сказку об ушибах?       Все сказки у меня получаются горькими, ни одной по-настоящему детской. Вот так разделяю судьбу своей страны — откатываюсь в размазанный период от Средневековья до архаики.       Даже записав всё, что надумала, не могу найти ясный смысл моей поездки. Точно также, как и не могу понять, почему К. нет дома уже пятые сутки.       Я настолько сильно облажалась? Нет, невозможно: я ведь возвращалась ровно на той же машине. Если план и отклонился из-за моей пробежки к реке, то не провалился вовсе.       Давно у меня не было такого изматывающего ожидания.       Таня была так зла, когда я вернулась, и злится на меня до сих пор. В этом будто бы тоже кроется недостающая деталь паззла, но я никак не могу её разгадать. Я то и дело прокручиваю в голове наш последний разговор. Что она имела ввиду? Как всё это выглядит с её стороны? Что видит в этом человек с её опытом, культурным кодом, образом мышления?       Вот почему я не могу найти ключ — я совсем не знаю Таню.       Осталась ли у меня возможность её узнать?       Она продолжает избегать меня.

***

      Стук в дверь мгновенно включает сознание. Я рывком сажусь на кровати, готовая встречать гостя.       Это Таня. С вешалкой и красным платьем в руках.       — Оденься, — тон у неё недовольный, и она на меня не смотрит, — И иди вниз. Через гостиную в коридор. Возьми сумку и иди в магазин.       Раз не смотришь, то и прикрываться не буду.       Конечно, стоит мне встать, Таня бросает на меня взгляд.       — Да, тут нужны ванны из мази от ушибов. Ты вообще что-то делала эти дни?       — Лежала, — я приближаюсь и протягиваю руку к платью, — Прикладывала лёд. Избегала одежды. Думала.       Ткань мягкая, но все равно скребет по воспаленной коже.       — И что надумала? — с серьезным видом спрашивает Таня.       — Что, к сожалению, мало о тебе знаю, — вытягиваю мягкость сквозь стену недовольства. Надеюсь, вышло убедительно.       Кажется, да — взгляд у нее многозначительный.       — Поговорим потом. Поторопись. И трусы надеть не забудь. У нас гости, — говорит она и выходит из комнаты.

***

      Если у нас гости — значит, у нас спектакль. Усвоила это с тех пор, как сидела в зрительном зале — за обеденным столом в этом доме. У меня немая роль, и её значение мне пока неясно.       Вместо аплодисментов вхожу под звучный, многоголосый гогот — почти такой же какой звучит за кадром в ситкомах, вот только здесь не хватает тонких женских голосов.       При моем появлении, впрочем, мгновенно возникает тишина.       Как их много. Человек пятнадцать, если не больше. Одинаковые костюмы, разные лица. Чёрные пятна на диванах, кресле, стульях и вдоль них. Улыбки сползают с лиц, одно напряжение сменяет другое. Перемены не случается только…       К. сидит глубоко в кресле, расслабленно откинувшись на спинку и закинув ногу на ногу так, как это делают молодые парни: уперевшись щиколоткой в коленку. Предплечье правой руки лежит ровно посреди подлокотника, и в длинных пальцах напряженной, согнутой под девяносто градусов кисти, зажат ободок стеклянного стакана с полупрозрачной желто-коричневой жидкостью.       Только он, глядя на меня, улыбается — если этот оскал (что за штамп!) можно назвать улыбкой. Хищно и недобро блестят его глаза.       Мне надо идти. У меня немая роль.       Стараясь скрыть хромоту, насколько это возможно, прохожу сквозь гостиную в коридор.              Может, я должна была поздороваться? Стук сердца в ушах мешает расслышать, что происходит в гостиной.       Толкаю дверь, с силой уперевшись в ручку центром ладони. Свежий воздух я втягиваю как после удара под дых — три коротких судорожных рывка, а потом длинное, протяжное, голодное усилие, заполняющее лёгкие воздухом до боли в нижних отделах. Могу же я присесть ненадолго? Сюда, на бетон. Или на газон. Нет, прямо сюда…       Воздух шумит на резком вдохе, отражаясь от ладони. Ноготь мизинца впивается в отек под глазом. Соберись. Прямо сейчас ты должна собраться. Ничего страшного не произошло. И не произойдет. Ты же видела, всё в порядке. Он здесь, всё под контролем.       Книги ведь всё также стояли на виду?       Да, наверное. Если так, то точно всё в порядке. Да и Таня была спокойной. Успокойся.       Давай, вставай, нужно идти в магазин. Вот так. Отряхнуться.       Чёрт, забыла сумку.       Возвращаться глупо. Но у меня и талонов нет. Таня, наверное, как обычно у выхода положила.       Чёрт.       Если вернусь, все заметят.       Может, попросить напарницу? А она тогда как? Да и я не знаю, кто со мной сегодня. Дом напротив всё ещё пустует, у меня нет постоянной спутницы. Может, Таня увидит мое замешательство и поможет? Но зачем ей идти в коридор? Смогу ли я пройти в задний двор через автомобильный въезд незамеченной? Увидит ли она меня там?       Кто сегодня на охране?       У ворот стоит Рой. Спасение!       Я бегу, шумно стуча подошвами о бетонную дорожку. Боль вспыхивает фейерверком всякий раз, как правая нога касается земли, и я крепче сжимаю зубы.       — Привет! — беззвучно двигаю губами, влетая в пространство перед лицом Роя. Он, замерев ненадолго, кивает в ответ, — У тебя есть талоны и сумка-сетка? Мне надо в магазин.       Рой с недоумением смотрит на меня. Ну, реакция?       Показывает на меня пальцем, рисует овал на уровне лица.       — Б-болеешь. Нель-зя.       — Таня сказала идти в магазин, — как можно точнее артикулируя и не издавая ни звука, отвечаю я.       Вздох, разворот. Кажется, это «да».       Где вообще он живет? Никогда об этом не думала. Хранители работают посменно, но где они отдыхают? Что едят? Ходят ли в магазин? Ни разу не видела в Галааде мужчину, выбирающего продукты. У некоторых Хранителей есть жены, они приходят в сером или полосатом — как я выяснила, те, что побогаче, предпочитают однотонный вариант, а тем, что победнее, страна прощает пёстрость.       Но Рой идёт к входу в дом.       Ладно, если он войдет, это же буду не я. Ничего необычного. Он умный. Сделает, что нужно. Мы с ним и парой слов не обменялись, но в его надежности и сообразительности я не сомневаюсь.       И правда: вижу, несет в руках, что просила. Передаёт, избегая любого касания. Интересно.       — Спасибо, — улыбаюсь. Рой отвечает коротким кивком и возвращается на место.       Оборачиваюсь к дороге. Где же моя напарница?       Перевожу взгляд на Роя. Тот пожимает плечами:       — Б-болеешь.       Когда в больнице была Люси, я не ходила в магазин. А тут у меня даже постоянной напарницы нет. Они явно ходят друг с другом.       И откуда мне взять продукты? Не могу же вернуться без них.       Сначала всё же подожду.       Насколько разным, всё-таки, бывает ожидание. Думала, научилась его здесь переносить. Но нет: сейчас даже стоять спокойно не могу, переминаюсь с ноги на ногу. Занять себя особо нечем: говорить с Роем некомфортно. Почему? Потому, что я боюсь, что некомфортно ему? Или просто непривычно мне? Ничего же такого нет. У меня была в колледже однокурсница глухая. Она, правда, почти не ходила на занятия. Мы никогда с ней не общались. И в школе мальчик был…но недолго, перевелся быстро. Я ходила с ним на математику. Мы тоже не говорили.       Как, должно быть, непросто пришлось Рою. И я совершенно ничего об этом не знаю. А нужно ли мне?       Про Таню мне следует узнать. Честно говоря, она мне нравится, и я хочу нравиться ей в ответ. Наверное, я обижаюсь на неё потому, что раньше, когда я была просто соседкой, она обходилась со мной добрее и мягче. Ну и, конечно, из-за того, что она сказала о Хел. Она не понимает.       Но она тоже мать. Могу ли допустить, что понимает?       И она давно здесь живёт. Может, и в остальном есть смысл. И Люси предупреждала. Но я не знаю, это всё так сложно. Я не верила ему, никому не верила, до тех самых пор, пока…когда?       Спички. Вот что я помню. Снег под моей спиной, мокрое платье, и К., сидящий на крыльце и внимательно наблюдающий за пламенем спички. Не Хел. А это странное понимание без слов. Помощь без видимой выгоды. Не то что без видимой — без возможной.       Доказательство того, что он тоже человек.       Я хочу узнать, что случилось с Сандрой.

***

      Рой был прав — никто так и не появился, хотя ждала я долго. Но мне же в самом деле нужны были не продукты, а их видимость. Я пошла в гараж, обернула несколько найденных там инструментов крафтовой бумагой, перетянула бечевкой. Спасибо Галааду за заботу об экологии — в такой упаковке что угодно выглядит, как то, что нужно. Прошла снова через гостиную, убедив себя сфокусироваться на мыслях о Таниной реакции на такие «покупки».       Она даже не посмотрела, когда забирала у меня из рук слишком тяжелую сетку.       И теперь я вновь у себя в комнате. Жду. Я должна бы лечь на пол, прижать ухо к полу и слушать. Выйти к лестнице и внимать. Но я не могу. Я просто не могу.       Я так и не научилась искусству ожидания во всех его формах.       Мне страшно.

***

      Я дожидаюсь, пока в доме станет тихо, затем — как опустится ночь. Снимаю платье, заплетаю волосы в косу, которая распадётся. Кажется, так я и выглядела, когда впервые мы говорили здесь после моего переезда в этот дом. Это же должно помочь, правда?       Чего я так боюсь?       Что могло измениться за эти пять дней — с тех пор, как он сидел у моей постели, как я засыпала, держа его за руку? С тех пор, как я ехала в этом чёртовом багажнике просто потому, что он сказал мне это сделать.       Я имею право на ответы.       Я шагаю босыми ногами по паркету, и он вновь накреняется, будто палуба корабля на волнах.       Нет, стоп. Не слабой — сильной — нужно войти туда. Однажды ему надоест меня жалеть. Да и я уже почти в порядке. Если это было упражнение на доверие, пожалуй, оно работает в обе стороны. Я тоже должна быть надежной.       Не иду дальше, пока пол не становится просто полом.       Три коротких удара костяшками по дереву. Звонкий стук. Излишний, наверное: дверь приоткрыта, и свет бьёт прямо в лицо.       — Входи, — голос из глубины кабинета. Что же, вхожу.       Две кружки. Ждал меня.       Все эти дни я придумывала вопросы, уточняла формулировки, а теперь совершенно бессильна. Мне нечего сказать. Всё застревает — даже не в горле, а между импульсом к мысли и самой мыслью.       К. тоже молчит.       Закрываю глаза, подношу два пальца к носу — так, чтобы слышать шум и свист собственных выдоха и вдоха.       Тишина не прерывается.       Ладно.       — Я справилась? — не то, что я хотела, но хоть что-то.       — Определённо, — сухо отвечает он.       Тишина.       Чёрт, почему?       Открываю глаза и смотрю на него. Ничего нельзя сказать определенно. Сидит криво, подперев одной рукой голову, уткнувшись локтем в стол. Устал? Устал ждать? Другое? Я не знаю.       Только вот кружка, что стоит ближе к нему, пустая. А та, что ближе ко мне — полная.       — Долго меня ждали?       — Достаточно долго.       В других обстоятельствах я бы разозлилась на собственную предсказуемость. Сейчас бы я и рада на это отвлечься, да только любой в моей ситуации стоял бы сейчас здесь.       Стояла ли тут Люси, как и я? Уверена, что нет.       Она предупреждала, что мне не выпутаться.       — Зачем это всё было? — может, абстрактный вопрос сработает. Вдруг он и сам хочет всё мне рассказать?       — Упражнение на доверие. Как я и говорил, — в начале фразы проскакивает некоторая веселость, но потом сменяется…скукой?       Что мне говорить-то?       Надо быть сильной.       — Я пыталась разобраться. Знаю, в коробке была флешка. Я не открывала, я услышала потом. Меня схватили и… Я не знаю. Простите, что пришлось меня вытаскивать.       Молчит. Вертит пальцами ручку и смотрит на неё же.       — Спасибо, — без всякого умысла моя интонация получается почти вопросительной.       На мгновение переводит взгляд на меня, пожимает плечами и возвращается к ручке.       Нет, нет, нет. Так не будет.       — Человек, что вёз меня обратно, думал, что я перешла границу. Но машина была та же.       — Да, машина была та же, — без всякого интереса подтверждает он.       Выдох.       — Объясните мне, что это было.       — Ты не слушала сегодня наш разговор?       Я знала, что стоило. Но я не могла.       — Боюсь, я долго придумывала, где взять покупки.       — Тебе стоит научиться продумывать разные пути заранее.       Да почему он так со мной разговаривает?       Представляю, будто зажимаю сцепление. Следом — педаль газа. Дальше нужно медленно расслаблять левую ногу и напрягать правую.       — Зачем вы позвали меня сегодня?       — Когда ты подралась с Люси, я тоже звал гостей. Там, конечно, больше заслуг у Красного Центра, но без тебя бы этого не случилось.       Бестолковый вопрос. Я заранее знала ответ.       — Странный способ поддерживать авторитет.       — Какое место, такой и способ.       Почему так трудно?       — Кто был этот человек, который вёз меня обратно?       — Я и сам не знаю.       Да что случилось?       Мышцы у носа начинают подрагивать, ноздри расширены, глаза покалывает. Зажимаю между зубами внутреннюю часть нижней губы, затем прикусываю кончик языка.       Должна. Быть. Сильной.       — Если это было упражнение на доверие, а вы всё ещё не доверяете мне, значит, я его провалила, — я и сама не понимаю, что говорю, — Значит, вы мне врете о том, что я справилась. Что всё это было? Что происходит? И что это значит?       К. неспешно встаёт, всё ещё не глядя на меня. Отворачивается, проходит влево, к проигрывателю. Широко, театрально перебирает пластинки пальцами. Резко вытягивает одну, подкинув в воздухе.       — Мне твой голос напоминает голос одной певицы, — он делает паузу, рассматривая оборотную сторону квадратной бумажной упаковки, — Ты наверняка не слышала, послушай.       Что мне остаётся, кроме того, чтобы ждать, пока он вынет пластинку, опустит её на опорный диск, установит иглу в нужном месте и заиграет песня?       Много чего, на самом деле. Но тело напряжено, и все силы уходят на то, чтобы дышать.       Мягкий звук гитары наполняет комнату. Совсем скоро вступают два голоса: низкий женский и высокий мужской. Я вслушиваюсь, пытаясь уловить интонацию, упускаю слова, жду, пока она запоёт одна. И это происходит.       — И сколько лет могут простоять горы, прежде чем их смоет море?       К ней поочередно подключаются два мужских голоса, и теперь я не могу отвлечься от текста. Когда они доходят до припева, я начинаю понимать, в чём дело.       — Ответ, мой друг, витает в воздухе.       Ответ витает в воздухе.       Я поняла.       Шея напряжена, и я дослушиваю песню, пытаясь так плотно смотреть на К., чтобы он хотя бы посмотрел на меня в ответ. Но он этого не делает. Он сидит с закрытыми глазами возле стола, откинувшись на спинку стула и вытянув ноги.       Песня заканчивается, и я так зла и абсолютно обезоружена этой злостью. Я не знаю, что делать.       К. ничего не делает.       — Ясно. И правда похожий голос, — говорю я, зная, что это ничего не изменит.       И не меняет.       Значит, мне нужно уйти.       Чай был для меня, но только для того, чтобы я его увидела. Да и не буду я пить твой чай. Иди ты к чёрту.       — Почему ты всё-таки не перешла границу?       Да, именно сейчас, когда я в дверях. Не стоило забывать, с кем я имею дело.       Теперь моя очередь замереть и молчать. Слышу, как он встаёт, слышу приближающиеся шаги.       — Ты ведь почти добежала до реки.       Да, это точно про первый раз. Во втором случае я совсем недалеко отбежала от дороги прежде, чем меня поймали.       Выходит, его планы и правда хороши.       — Это и было упражнение на доверие? — говорю медленно, стараясь избежать дрожи в голосе. Темнота коридора передо мной так манит, но я удерживаю себя на месте.       — В том числе, — дыханием он касается моего уха, произносит это тихо и игриво.       Если напряжение в мышцах хоть немного спадет, я затрясусь от страха.       — Я опоздала, да?       — Не всякое око сделано из белка. Некоторые из них стеклянные.       Выходит, это он смотрел на меня через то, что я сначала приняла за птицу.       Он обходит меня, и теперь я либо должна уйти, либо отвернуться, либо посмотреть прямо на него. Я выбираю последнее.       Я вообще не понимаю, что выражает его лицо.       — Так почему? — повторяет он свой вопрос, слегка поворачивая голову, чтобы поймать мой взгляд.       Лишь на мгновение мышцы моего лица подводят, стягиваясь к носу.       — Хел, — сдавленно, но твёрдо звучит мой ответ.       Он усмехается.       — Не успокаивай себя за её счёт, — довольно произносит он.       Что же, я помню, как сказала ему подобное.       Я позволила себе забыть, с кем я говорю. Вот что Таня имела в виду — вот что я делаю с собой. Позволяю себе забыть.       Он лишь слегка подталкивает и так открытую дверь, а затем скрывается за моей спиной.       Я должна уйти.       Я делаю шаг.       Нет.       Нет, так не пойдет.       Ты мне должен.       Больше, чем устранение физических последствий.       Шаги удаляются.       Не смей меня вычеркивать.       Не после всего этого.       Ты знал, знал, что я побегу. Это было частью твоего чёртового плана. Я ничего не испортила. Это было частью инструкции, которую ты велел передать мне. Хреновой инструкции, которая бы не сработала без твоего участия. Ты же там был. Это ты их вызвал. И теперь ты запугиваешь других тем, что сделал чужими руками. Но это ты сделал. Со мной.       Вот в чём твоё сраное упражнение на доверие.       У меня для тебя есть другое упражнение.       Я оборачиваюсь.       — Сколько раз человек может отворачиваться и притворяться, что он ничего не видел?       Думаешь, я не слушала?       Я всё слышала.