1

Это всё придумала тётя Лиза. Она была, как говорил папа, инициативная и постоянно что-то придумывала. Сначала — что им с папой необходимо пожениться, потом — что обе квартиры можно поменять на одну большую, чтобы всем хватило места, потом — что Андрея нужно перевести в математическую школу, чтобы развивать талант, а теперь вот — что им с папой позарез надо съездить в круиз, раз медового месяца со всеми этими хлопотами не получилось. Так и вышло, что Андрей остался на попечении Мартынова. В принципе Мартынов был, наверное, человеком неплохим. Да чего уж там, при других обстоятельствах Андрей бы мог с ним подружиться. Ну, если бы Мартынов не влез беспардонно в его жизнь, не превратил из единственного сына в младшего, не стал примером, на который нужно равняться, не заставил делиться всем — вплоть до имени. Но Мартынов был виновен по всем вышеперечисленным пунктам, и Андрей его аккуратно, вежливо и подчёркнуто недолюбливал. Сам Мартынов к ситуации относился подозрительно беспечно для человека, которого в почти шестнадцать лет втиснули в новую семью и в новую квартиру, да ещё вдобавок повесили на шею новоявленного брата. Андрей бы на его месте бесился и бунтовал, а Мартынову всё было нипочём. С утра нажарит горелой яичницы, половину сам съест, половину плюхнет на тарелку Андрея, вчерашнюю заварку кипятком разведёт — вот и завтрак. Вечером картошку на плиту, а сам одновременно по мелочам постирает, потом сидит перед телевизором, уроки делает: в одной руке ручка, в другой — вилка с горелой картошиной. Будто по барабану ему, что мать вышла замуж и укатила, будто всю жизнь так может прожить! Иногда Андрей сдавался, приоткрывал душу, выпуская в щёлочку самые потаённые страхи, и осторожно спрашивал: — Как думаешь, они вернутся? Мартынов только кивал нетерпеливо на его учебники и тетрадки: — Ты давай, Аверин, тоже не отлынивай, а то двоек нахватаешь. — Иди ты, Мартынов, — вздыхал Андрей, но за уроки всё же брался. Так бесконечно долго и мучительно прошло четыре дня. На пятый наступил небольшой просвет: физрук заболел. Дожидаться замены никто из класса не стал, все разбежались. Кто-то отправился сразу домой, кто-то — пинать мяч в сквер, а Андрей с группкой товарищей — туда, куда папа ходить запретил строго-настрого. Вообще-то одним запретом Андрей в тот раз не отделался, гвоздём программы был смертельный номер, в котором участвовали сам Андрей, папа, папин ремень и оттоманка. Но теперь-то папа в круизе, а значит, путь свободен! Солнце стояло совсем по-летнему высоко и по-летнему же жарило, но Андрей не жаловался: лучше солнце и жара, чем серая промозглость. Правда, в нынешней забаве солнце мешало. Оно слепило, заставляя играть почти что наугад, но заводила Белецкий решил, что так даже интереснее, и спорить никто не осмелился. — Аверин, твоя очередь, — сказал Белецкий. — Пугач, командуй! Щупленький носатый Пугач прищурился, приложил руку наподобие козырька ко лбу и пожаловался: — Ничего не едет. — Приедет, — улыбнулся Белецкий, жмурясь на солнце, будто сытый кот. И точно — из-за поворота сверкнули блики солнца на ветровом стекле. — Жди… Жди… — сказал Пугач, выдерживая торжественную паузу, а потом, когда грузовик был уже в паре метров, махнул рукой: — Беги! Андрей кинулся на дорогу, в два прыжка добежал до двойной сплошной — за спиной взревел клаксон — и зажмурился, понёсся дальше под отчаянный визг тормозов. Он каким-то чудом не споткнулся о бордюр, вылетел на тротуар и замахал руками, пытаясь остановиться и не взрыхлить носом асфальт. С противоположной стороны дороги орали и бесились товарищи. Пугач тоненько подвывал, как восторженный волк, а Белецкий исполнял некое подобие победного танца. — Вот столечко до капота, вот столечко! — повторял Кривенко, показывая разведённые на несколько миллиметров пальцы. Андрей готовился гордо выпрямиться — вот только подождёт чуточку, чтобы огонь в лёгких унялся… Не дождался. — Ты совсем, что ли? — прогрохотал над самым ухом ненавистный голос. Сильная рука вцепилась в ворот, а потом произошло немыслимое. На глазах у Белецкого и компании, на глазах у случайных прохожих, на глазах у всего мира подлый Мартынов свободной рукой стащил с себя растоптанный кед и больно, а главное, обидно огрел им Андрея пониже спины. — Чего дерёшься! — воскликнул Андрей. На это Мартынов даже не соизволил ответить. Только хлопнул кедом ещё раз, вцепился в ворот покрепче и поволок. — Пусти! Не имеешь права! — вскрикнул Андрей. — А ты имеешь? — рявкнул Мартынов. Он остановился и рывком развернул Андрея к себе. Андрей готов был увидеть на его лице ненависть, готов был защищаться. Ненависти не было, вместо неё в глазах Мартынова плескались растерянность и страх. Ответить было нечего. Мартынов наконец отвёл взгляд, ещё раз для приличия тряханул Андрея за шиворот и поковылял по асфальту, неуклюже припадая на разутую ногу. Кед он так и не надел.