___ .. .... /_ .. ___ .

Ольга не была пионером-героем. Она даже не знала, кто они такие, так как воспитывалась на других идеалах — Чип, Дейл и Гаечка, которая будучи единственной девушкой в команде грызунов, ходила без трусов. Поэтому пытки в стиле Зои Космодемьянской терпеть не стала. Сдала всё и всех сразу, как бомж стеклотару. Сплюнув кровавые сопли с остатками зубов, рассказала как задублировала Виталиков вайбер к себе на телефон, как мониторила всю переписку в их секретном чате и почему решила действовать самостоятельно. — Я хотела, чтобы она села …ыыыы… Эта сука Тутберидзе! — рыдала Паутова в свое оправдание. — Хотела она… Блять! — ёмкое слово совпало с тупой пощёчиной в отбивную левой щеки женщины. — Да если бы ты не вмешивалась, сука, твоя бы Тутберидзе не то что бы села, она бы легла. Ей бы Деда обеспечил новую жилплощадь, два на полтора. Закопали бы эту дрянь где-нибудь в лесочке по частям. Дед бы такого предательства не простил. Тем более от неё. И Виталик, не сумев сдержать ярость, снова разродился серией ударов в заплывшее мясо бывшего симпатичного личика хитровыебанной журналистки. — Харэ, харэ! — Схватил Стас его за руку, — ты ж её нафиг кончишь! — Да я эту суку размажу здесь, блять! Сдохнешь ты, блять, тварь, — шипел Виталя в лицо практически бессознательной Паутовой. — Виталь, так ты сам виноват. — Столь нежный к собственным дочерям папа Стас, ржал глядя со стороны, как убивают практически ровесницу его дочери, чужого ребёнка, — «Вайбер самый безопасный мессенджер. Его взломать извне невозможно. Там взламывать нечего. У вайбера нету внешних серверов, вся переписка хранится только в телефонах пользователей. Вся разведка общается в вайбере» Твои слова? — Мои слова, мои. Так кто ж знал… — Ну да, ну да, Виталь. Кто ж знал. Что и взламывать ничего не надо. А враг затаится и ударит изнутри, откуда не ждали. Кончай её дубасить. — А что с ней делать? В жопу целовать за такое? — Да нет. Там мозги лихо лихо закручены. Жалко такие утилизировать. Видишь, что наворотила? А мы её друзьям продадим из недружественных стран. Малышу, — хихикнул папа Стас собственному каламбуру, — с Карлсоном. На Марс отправим. Пусть поюзают. Тебе ж, мандуля, близок Марс? — Станислав уже обращался к Ольге, которая вернулась в сознание после виталиковых хуков, — Ты ж родилась в Марсиуполе? Вот и послужишь инопланетянам. Прикинь, Паутина, назовут в твою честь операцию, когда готовились к обороне извне, а ёбнули из тыла. Хошь войти в историю? Ольга всхлипывала вместо ответа. — Так я не понял, хошь ты или не хошь? — Издевался Сатнислав Щербаков. Если с Виталиком было всё понятно — там была тупая животная агрессия, он её просто хотел убить. И убил бы, если бы ему Стас не помешал. А вот со Стасом Ольга совсем запуталась — ходит, юлит, ёрничает, какую-то дичь про инопланетян втирает. У девушки вообще после ударов сознание путалось, её уносило на море. В перерывах между ударами она ощущала, как лицо жжёт не от запекшейся крови, а от яркого солнца, рядом бегают и дурачатся совсем мелкие Катюшка и Гошка, брыгзаются, обливают друг друга тёплой прибрежной водичкой, а она стоит, расставив руки, словно крылья, на самом пике Белосарайской косы, обдуваемая с трёх сторон раскалённым ветром и мечтает, что когда она вырастет, в её жизни всё будет именно так, как сейчас — без ранних подъемов, без голодного режима, без ругани и криков от тренеров, без ненавистного, пропахшего резиной и потом спортзала, без насмешек от более удачливых одногодок, которым повезло родиться поближе к столице, без всего того, что она сейчас вынуждена терпеть. Терпеть, ради вот такой вот яркой и беззаботной жизни в будущем. Периодически в этой чудесной картине рая возникала боль. Боль, которая, кажется, была уже так давно, когда большой незаживающий синяк из всего тела, ударяешь ещё раз и ещё раз, падая после неудачного выхода из упражнения на ковёр. Больно только в начале, а когда уже мышечный скелет отбит до состояния бифштекса — уже и не так больно, уже терпимо. Только почему-то в этой привычной картине терпимости тренировочной боли возникают лица то Виталика Третьякова, то Станислава Щербакова. Они ощущаюся как инородные тела в её детской матрице мира, но от них исходит боль, её надо потерпеть, ведь потом они пропадают и она снова возвращается на море, ласковое и тёплое Азовское море своего детства. Пока Паутова вместо ответа на Стасово «хошь-не хошь» считала чаек на море в бессознании, Стас утащил Виталика подальше от уплывшего в беспамятство тела. — Короче, чувак, пустить на беф-строганофф мандулю — не выход. Садись, будем думать, что делать дальше. Виталя нехотя опустил свою заплывшую тушку в кресло, подчиняясь правоте младшего товарища. — Что имеем, — Стас взял бумагу, фломастер и начал чертить схемы. — Допинг в нужном теле то ли есть, то ли его нету. Виталик удивленно вскинул бровь, а Стас продолжил. — Пока ты взъёбыл эту дрянь, я поузнавал. Все доступные препараты на основе триметазидина выпускаются также в желудочно-резистентном варианте. Они покрыты особенной оболочкой, которая относительно устойчива к желудочному соку и высвобождают активное вещество, в основном, в кишечнике. То есть, если раздробить таблетку вот такого предуктала, желудочный сок растворит триметазидин почти полностью. Почти. Потому, что всегда есть вероятность, что часть вещества всё-таки усвоится организмом. Поэтому, Виталь, после паутовско-трусовских перфомансов, нельзя точно гарантировать, что вещство попало в тело. Трим может быть полностью уничтожен желудочым соком и тогда художества этой дуры пройдут для операции незаметно и можно будет действовать по плану в феврале. А если допустить, что малая доза вещества всё-же попала в кровь, что вполне вероятно, или Паутова растворяла препарат со стандартным высвобождением вещества, в желудке, то тогда наше тело точно заряжено. И до февраля оно не доживёт. По спортивному. Первый же допинг-анализ снимет её с дистанции. И наш сценарий пойдет к ебене фене. — Надо узнать инфицировалась допингом Валиева или нет, — высрал Виталя что-то очевидное. — Через пару дней ЧР, там и узнаем — хохотнул Стас. — И не только мы. — Я серьезно! — обиделся Виталик. — Надо Валиевой сделать анализ, не дождаясь соревнований и допинг-контроля. — Ну и как ты это себе представляешь? — Её можна выкрасть… — И в плену под дулом пистолета заставлять писать в баночку? — перебил услышанную от Виталика ересь папа Стас. — Нет, ну, можем взять кровь на анализ и отпустить, — настаивал Витлий Товиевич. — Виталик, блять, ну ты ж думай головой, а не тем, чем анализ сдают. Во-первых, нам надо понимать какую расстановку препаратов покажет анализ аналогичный тому который делают на допинг-контроле. А это только моча, а не кровь. Во-вторых, если мы своим киднепингом стрессанем Жеребенка перед отбором на ОИ, то она такого накатает, даже в тройку не войдёт. И весь наш план снова пойдет по пизде. Валиева нам нужна на Олимпиаде. А в-третьих, за ней такая дедова наружка ходит, что вопрос с воровством тела даже не обсуждается. Виталь, как аксиома — есть там допинг или нет, мы никак не узнаем. — И что же делать? Давай, расскажи, раз такой умный. — Огрызался Третьяков. Но Стас не реагировал, он понимал, что это в основном автоагрессия, за то, что допустил срыв операции, а не злость направленная на него, Стаса. — Переписывать сценарий. — Стас, это невозможно. Все заряжены на февраль — и люди, и лаборатория. И в первую очередь Дед. Все знают, что Фестивали Дружбы Народов он всегда начинает проводить после зимних Олимпиад. До Олимпиады, что бы не случилось, он не рыпнется. А вся ситуация нам как раз и нужна, чтобы Деда повело по крупному и в нужную сторону. — Я не договорил. — продолжил Стас спокойно. — Операцию придётся раздробить. Лаборатория, раскрытие, шум в СМИ и дедов Фестиваль мы с февраля никак не перенесём. Но допинговый анализ тела будет не с ОИ, а с ЧР. — Сам себе противоречишь, друг. Если анализ будет с ЧР, то второй части спектакля на ОИ не будет — тело снимут. — А кто сказал, что анализ с ЧР сделают вовремя? Стас, как отец фигуристки прекрасно знал, что не всегда флажки появляются в допинговом профиле спортсмена вовремя. Иногда результаты задерживают дольше положенного. И тогда, если нету горящих соревнований, спортсмен просто ждёт, а если есть — начинает трезвонить в Федерацию. Когда у Федры вместе с Русадой получается связаться с ответственными и ускорить получение результата — тогда спортсмен заявляется на старты. Когда приходит отказ по срокам, естественно упакованный в вежливые обороты и незыблимые аргументы, почему результаты задерживаются, спортсмена просто снимают с этапа с какой-нибудь отмазовой формулировкой и ставят другого. Часто именно этим объясняются внезапные снятия или замены этапов. Шум никто не поднимает — спорить с антидопинговыми организациями себе дороже, не комильфо в спортивном мире. А ещё папа Стас на основании того, что он именно папа, знал, что этот процесс всегда только односторонний. Только фигурист или его представители уведомляют Федру о проблемах со сроками анализов и никогда не происходит наоборот, в Федре не отслеживают самостоятельно наличие или отсутствие зелёных флажков у спортсмена. У государственного органа дел более нет, чем рассмативать верификацию анализов мочи. Считается, да и по опыту было именно так, что спортсмен — в первую очередь заинтересованное в результате лицо, поэтому в случае сбоев будет сам всех ставить на уши. В этом Стас для себя увидел лазейку. Если хакнуть систему и поставить Камиле временно зелёный флажок на анализ с ЧР до ОИ никто дёргаться не будет. А в ночь перед скандалом, снять рукотворные настройки, и привести систему в норму — и тогда ни Камила, ни её тренеры, ни Федра, никто не докажет, что вместо красного флага тут был раньше зелёный, а не желтый, сообщающий, что анализ в процессе проверки. И будут вопросы, в первую очередь, к тренеру Этери, как она могла допустить до соревнований фигуристку с незакрытым анализом, и будет Этери головой об стену биться и доказывать, что тут был зелёный флаг и ничего не докажет. Зуб на Этери был не только у Паутовой. В отличие от заказчиков операции, Этери для Стаса была не только винтиком в системе, с помощью которого можно сломать мотор. Для него этот кейс был личной сатисфакцией. Очень личной. О которой мог знать только он, ну и сама Этери. Но она, судя по всему, ничего не помнила. Ей же хуже. — Мы должны обеспечить Валиевой на ЧР нормальную, зашкаливающую дозу вещества. Чтобы никаких разговоров про микродозу и случайное попадание. Это я беру на себя. — Сказал решительно Стас. — Садись пиши отчет с новой стратегией, и пусть организуют какой-нибудь ковид в лаборатории, чтобы обеспечить результаты анализов только к ОИ. То, что сейчас Стас не сдал Виталика руководству с его проёбом с Паутовой, а помогал расхлёбывать дело, было только для того, чтобы от операции не отказались. Стас принесёт руководству готовое решение, как выйти из этого фейла. Стас костьми ляжет, но доведёт эту операцию до конца. Он ей обещал. И он выполнит. Как выполнила когда-то очень важную просьбу для него она. Просьбу, на которую он услышал бы отказ от 99,9% людей. Она тогда его внимательно выслушала, помолчала, подумала, и подняв темно-медовые глаза сказала: — Да папа. Я всё сделаю. Вот так просто. Без лишних расспросов и истерик. Только кремень в характере и сталь во взгляде. И безграничное доверие к нему, её отцу. В этот раз было так же. Поздно вечером, этого же дня, его спортсменка лежала дома под прессотерапией, восстанавливая нагруженные за день мышцы. На колене лежали и пищали датчики витафона, помагая продержаться проблемному суставу в стою до конца сезона. Стас, постучав, вошел в её комнату держа в руках упакованную в пупырчатую плёнку маленькую бутылку воды «Весёлый водовоз». Именно у этой фирмы был контракт с Федерацией на поставку воды к соревнованиям в Питере. Бутылочку в нужном месте уже накачали специальным триметазидином, который точно попадёт в организм с водой. Стас положил бутылку в почти собранный к завтрашнему отъезду в Питер чемодан и дал указания: — Перед пресской после короткой, пока все будут поздравляться, незаметно уйдёшь, войдёшь в помещение конференции и поставишь Валиевой на стол. Я тебе позвоню и скажу когда стартовать, как туда идти и под какими камерами. Костюм не снимай, будь в перчатках от платья. Анечка кивнула и тихо ответила — Да папа. Я всё сделаю. Его дочь!