Выстрел в молоко

Я отдал этой операции всё… агггрх! По ту сторону плотно зашторенного окна ярко светит солнце, кричат дети и проезжают одна за другой неторопливые автомобили: скорее всего, легковые. Не знаю. Не могу посмотреть. Не могу даже пошевелиться, потому что сломанная пулей грудина превращает дыхание в пытку. Но я всё ещё дышу: аккуратно, не поддаваясь жажде кислорода… вот только в лёгких начинает хрипеть. Кашель неотвратим: я не раз пытался сдерживать его, но проклятая болезнь сильнее. Как же она невовремя… впрочем, подозреваю, что медперсонал сделал всё, чтобы я заполучил эту чёртову пневмонию, ведь эти люди — часть Америки, а ненависть Америки ко мне достаточно сильна. Потому иное их поведение было бы странно… На улице несколько человек обсуждают грабителя, который позавчера ночью проник в соседний дом, но был остановлен заметившей его женщиной. И не просто остановлен: избит так, что живого места не осталось. И рёбра в кашу… Гадство. Рёбра. Они будто трескаются при попытке втянуть в это многострадальное туловище хоть немного воздуха… не кашлять, только не кашлять! Но в этот раз повезло. Как и тому грабителю, ведь после встречи с Коллинз — а я уверен, что предотвращать преступление явилась она — тот ещё жив. Коллинз…. когда ты уже припрёшься… Оскорбляй, шути, дразни, только дай мне чёртов обезбол!!! А в ответ — тишина пустого дома. Если это месть, то изящная: оставить меня вариться в собственных мучениях, тонуть в мыслях. Коллинз… Джей Джей, хватит. Едь скорее. Думать не хочу о том, что случится, если кашель жахнет до твоего возвращения. И как же хочется повернуться: ноги, особенно сломанная, затекли, и меж лопатками зудит так, что хоть одеяло грызи. И до чего всё это унизительно. Запертый в чужой спальне словно мусор, который нельзя показывать, неспособный подняться — я мерзок самому себе. Вместо быстрой, пусть и подлой смерти, приходится терпеть жалкое существование, за которое я ничтожно цепляюсь… и едва не кричу, стоит негромко кашлянуть. Проклятье!!! Всё должно было закончиться иначе. Я рассчитывал каждую мелочь, учитывал каждую деталь, продумывал все возможные вероятности. Просыпаясь до рассвета, садился за материалы и валился в кровать за полночь, с гулящей от массивов информации головой. День за днём, год за годом, я кропотливо вкладывал в эту чёртову рутину всего себя — и всё это, чтобы закончить вот так вот. Шесть лет жизни — как роковой выстрел в молоко. И теперь смертоносное оружие разломано, выброшено, не нужно… Сил терпеть больше нет, мне придётся захлебнуться кашлем, от мысли о котором хочется кричать, но кричать нельзя — только существовать. Однако… есть нюанс… Оружие не уничтожено. И — я не верил, что такое возможно — от этой мысли становится немного, но всё же легче дышать.