-

Две тысячи сто шестьдесят часов. Время неизменно несется вперед. Целеустремленное, безжалостное к себе и другим. Берет тебя в железные тиски с первой минуты и до последней. Ни у кого из вас нет выбора. Зато у тебя есть она. Чудесная, любимая, хорошая, привычная - всматриваешься в нее, чтобы отвлечься от тяжести, что давит на голову, живот, колени, с каждой секундой все отчетливее приближая тебя к состоянию фарша. А чудесная, любимая, хорошая и привычная всматривается в тебя - чтобы не забывать. Она дарит тебе что-то приятное и очень нужное, что ты кладешь на самое видное место, чтобы оно как можно скорее поросло пылью и слилось с окружением, что-то приятное тебе не нужно, тебе самым банальным образом нужно только недостижимое, невозможное, и говорить об этом не стоит, стоит забыть и жить дальше, Гарри, нам всем тяжело, Гарри, не хмурься, это не пустые слова, ты меня вообще слушаешь, Гарри, пожалуйста, пойми - это нормально, странно было бы, чувствуй ты себя как ни в чем не бывало, такое со всеми случается, помнишь, я пересказывала тебе маггловские книги, и с нами так же работает, и с ними, но важно помнить, что у всего есть срок, даже если пока тебе не легчает, ты не один, слышишь, пожалуйста, мы все вместе, с тобой, мы не можем не справиться, ты сильный, это не пустые пустые пустые пустые слова Гарри пожалуйста ты понимаешь ты слышишь слышишь ты всегда что-то слышишь Гарри ты сильный будь сильным будь будь Гарри пожалуйста будь это не пустые слова мы справимся все вместе не можем не справиться Гарри ты в безопасности безопасности в безопасности безопасности Гарри - - Спасибо тебе. Ты не понимаешь, на каком моменте обрываешь ее. Ты не уверен, что было произнесено вслух - ею, а что не вслух - тобою. Ты просто обнимаешь ее. Она крепко сжимает твои плечи. Тебе жаль, что не можешь объяснить. Ничего сейчас не можешь. Первые недели каждое невыполняемое действие шло из какого-то чувства - стыда, непонимания, злости, растерянности, обиды. А затем все чувства сгладились в единую линию. Идеально ровную. Идеально беспомощную. Тебе все равно. Ты почти ничего не знаешь, но даже этого для тебя слишком много. Ты не знаешь, чего хочешь. У тебя не складываются буквы в слова, не получается осмысленной речи. Ни внутри головы, ни при попытке разговора с ней. Тебе надо узнать, чего ты хочешь, надо сообщить хоть кому-нибудь, надо встать и работать, да хотя бы просто встать - но жара плавит тяжеленные мысли, пока от них не остается легчайшей дымки. Пока само воспоминание о мыслях не исчезает. Пока не становится пусто. То единственное, что бесспорно, что необходимо - неприкосновенно. Это нельзя обсуждать. Не столько потому, что ты не найдешь поддержки и понимания, сколько потому, что не сможешь внятно конвертировать ощущения в человеческую речь. То единственное, что бесспорно, что необходимо, нуждается в забвении. Нужно игнорировать, нужно занимать себя другим. Пропускать все едва пытающиеся сформироваться мысли мимо сознания. Пропускать одну за другой, часами, месяцами. Ты надеешься, что тогда ты забудешь, что очнешься от знойного кошмара и сможешь жить. Как угодно. Жить. Мысль, что это приведет к образу жизни овоща, что в голову твою больше ничто никогда не пробьется, тоже следует пропускать. Часами, месяцами. Столько, сколько потребуется. Столько, сколько ты будешь способен. *** Его нет. Ее нет. Две тысячи сто шестьдесят часов. Тебя поздравляют с восемнадцатилетием. А ты - один. Без хоркрукса. Без части себя. Ты частичен, неполноценен. И больше никогда не будешь. Оно находилось в тебе, можно сказать, всегда. Сколько ты себя помнишь. Оно - точка отсчета. Первое воспоминание - помещение его в тебя. Тебя без него просто не было. Все, вы слились. Вместе росли. Вместе испытывали чувства. Вместе болели, вместе боялись. Вместе формулировали глупые, удачные, необычные, очевидные мысли. Даже "вместе" не совсем то слово. Вы были одним целым. Неотделимым. Общая агрессия, общие симпатии. Одна на двоих радость, одна на двоих скорбь, равнолежащая ответственность. Ничего в голове не ощущалось чужеродным. Никогда. Ты один, ты цельный человек, с сильными и слабыми сторонами. Ты себя никогда не думал делить. И когда тебе ясно сказали, что часть тебя - не ты, а хоркрукс, чужая магия, чужой темперамент, чужие решения, чужие мотивы, тебе хотелось кричать всему миру, что это ошибка, этого быть не может, ты хотел защитить всего себя до последнего воспоминания, до последней ничтожной мелочи, ты же знал, что ты - это ты, обычный человек, невозможно поверить, что часть тебя всю жизнь имитировала часть тебя, ей не являясь. Это - невозможно. Ты же чувствовал, жил свою жизнь - только тебе знать, целостный ты или внутри тебя сидела все это время какая-то дрянь. Твой ответ - не сидела. Не могла сидеть. Никаких швов, никаких переходов, никаких скачков в мыслях - все несправедливые обиды твои, все импульсивные выкрики твои, все бунты и стреляющие по сторонам гормоны - твои. Ты не мог ошибаться. Но ошибся. Решение пойти в лес - твое. Атрофированность мыслей - твоя. Жизнь стала твоей. Только твоей. По-настоящему. Врагу не пожелаешь. Вот такой ты сам для себя, без него. Радуйся. Уже когда ты чувствовал теплое дыхание Нарциссы Малфой, уже когда по-животному вслушивался в каждый шорох, уже когда тебя нес Хагрид, роняя тяжелые слезы - с первых секунд ты чувствовал, что жизнь стала только твоей. Стало невозможно отрицать, что ты не был по-нормальному целым. Но то лишнее, что из тебя выбили - и была большая часть тебя. Весь смысл. Все умения. Вся уверенность, силы, способность к жизни заключалась в той, убитой части. Жизнь теперь только твоя, но осталась задыхающаяся оболочка, наполнение забрали. Осталась память, которую никуда не применить. Осталась жара и вялость. Все ценное - вырезано. Все, что умело чувствовать, что было умным и глупым, изредка рациональным и зачастую импульсивным - мертво. Осталась оболочка. Покинутые удары сердца. Едва текущая по телу кровь. Зеленые глаза. Отсутствие сути. Только твоя жизнь это жизнь без тебя. Это жизнь твоего изображения. Тебе есть, куда направить взгляд. Гермиона обнимает, почти укачивает тебя. Гермиона сидит с тобой и рассказывает, с кем сегодня общалась, что недавно прочитала, и что в газетах работают неприятные люди, и что добровольцы со всей страны помогают восстановлению школы, и что вот такой фонд помощи пострадавшим в войне открылся, и что вот народ возмущается новыми кадрами в министерстве, и что вот эльфы пробовали рецепты из азиатской кухни, и что вот какой-то ученик проник в кухню и орал на эльфов из-за неадекватно острых и крупных порций, и что вот зря ты, Гарри, не читал какую-то заумную статью, и вот собираешься ли ты остаться здесь на учебный год, Гарри? Даже затуманенным мозгом ты отмечаешь, насколько неправдоподобна иллюзия выбора. И насколько Гермиона старается. Ты не заслужил такого верного друга, как она. Привычное и хорошее старается помочь тебе. А ты смотришь, обнимаешь, и пытаешься убедить себя без помощи слов, что испытываешь искреннюю благодарность. Ты же не бездушен. Ты благодарен. *** Жара. Ты не помнишь, как избавиться от нее. Ты вдыхаешь раскаленный, вязкий воздух. Ты выдыхаешь зной. Ничего не помнишь. Хотя должен. Это почти уже не сон. Пара мгновений - и встреча с явью. Но внутри сна еще жарче, чем в реальности. Еще сложнее дышать. Еще меньше смысла. Только ото сна проснуться довольно легко. Реальность чуть менее жаркая, чуть более воздушная, чуть более осмысленная - но найти сил на нее негде. Источник мертв. Больше просыпаться некуда. Ты же не натворишь глупостей, Гарри? Обещай мне. Обещай мне, утерянному тебе. *** Просыпаешься ты с мыслью, что хоркрукс никогда бы не отчаялся. Он выбрал бы борьбу. Значит и ты должен. Точно так же, как должен перестать искать подходящие имена хоркруксу. Он не имеет права на имя. Гермиона приходит почти сразу же, ни свет ни заря. Ты выдавливаешь из себя улыбку. Она же своей озаряет комнату. Такой живой взгляд - тебе. Такие активные жестикуляции - тебе. Откуда в Гермионе столько на всех - и на тебя? Две тысячи сто шестьдесят восемь часов. Ты держишься за реальность. Часы. Гермиона. Еда. Зной. Гермиона заставляет тебя есть какой-то перекус, спрашивает, не принести ли что-то конкретное, просит сходить с ней прогуляться, рассказывает про суды, рассказывает про меры наказаний, произносит имена собственные, говорит, что слойки с сыром одно из лучших изобретений человечества, а еще рассказывает, кого где хоронили, и в каком виде, и кто присутствовал, кому какие награды дали, как устают и работают на износ колдомедики, как у многих частных зельеваров заказы расписываются на месяцы вперед и никак не хватает поставок ингредиентов, как понижаются зарплаты почти всем и повышаются цены почти на все, и как те же самые похороны откладываются по идиотским причинам и как это пагубно для тел, и что через несколько лет займутся новым гимном школы, но энтузиасты уже сейчас шлют десятки сов со своими версиями, и ведь все это надо прочитать и достойно ответить приславшему, и рассказы длятся и длятся и длятся. Ты прерываешь ее: давай. - Что? Что ты сказал? - Давай сходим. На воздух. Погуляем. Гермиона одновременно и выдыхает, и настораживается. Ты не помнишь, когда выходил на улицу в последний раз. По дороге ты слушаешь, что за стенами не так знойно, как в замке, в тени деревьев возле озера даже днем можно спокойно существовать, а вечером так и холодно становится не по-летнему. Голос Гермионы и немного дрожит, и слишком воодушевлен. Она старается максимально тебя поощрить за вылазку? Или проверяет, способен ли ты еще замечать смены тона? Или тебе вообще просто кажется? Чем ближе к воздуху, тем легче формулировать хоть что-то, хоть за что-то цепляться. Доходите до озера, усаживаетесь, ты смотришь на скачущие по траве тени от листьев ближайшего дуба. Солнце не печет, и ветер не душит жаром, а умиротворяет теплом, все в меру, но ты продолжаешь задыхаться. Чего-то внутри не хватает. И ты знаешь, чего. Но пытаешься не думать об этом. Пытаешься слушать возобновленный рассказ Гермионы. И в паузы, которые она делает, чтобы насладиться покоем, насладиться пением птиц, ты совсем не вспоминаешь, как каждую вторую ночь просыпаешься с руками на ребрах и животе, что-то ищущими и не находящими, ты совсем не думаешь о том, как нелогично, что кусок души человека, неспособного к любви, оказался способен к любви и любым другим чувствам больше тебя, ты совсем не ощущаешь болезненную, гулкую опустошенность тела и головы, это давящее отсутствие чего-то, ты просто всматриваешься в волосы Гермионы, в которых запутался желто-зеленый листик, успевший выгореть на солнце. И голова пуста. В голове утреннее солнце, листва, голос самого близкого человека, все нормально, и ты повторяешь это себе с таким усилием, что еще несколько раз - и сможешь поверить. Несколько минут тишины. Гермиона смотрит на какое-то насекомое, солдатика, вроде. И ты смотришь на него. Крохотная травинка оказывается не готова к весу солдатика и протестующе шатается. Солдатик слезает, устраивается на гальке, сзади к нему подползает второй солдатик. Ты бездумно вынимаешь лист из прически Гермионы. Крутишь его, держа за стебель. Быстро - быстро - быстро, глаз не успевает воспринять. Держишь. Медленно поворачиваешь двумя сторонами. Затем снова вертишь так быстро, что теряешь из виду. Гермиона улыбается, в ее глазах отражается теплый воздух, и какое-то время кажется, что с тобой не все потеряно. Есть друзья, в том числе - она. Есть много лет жизни впереди. Сбережения. Какой-никакой опыт. Тебе найдется, чем заняться в этой жизни. И найдутся те, кто поддержат. Прийти в себя совсем легко. Гладить траву, действительно чувствовать ее под своими пальцами, смотреть на почти осязаемый блеск озера - каждый день, каждый час, и, может, получится. Может, ты уже преодолел самое сложное. Может, уже сейчас, сидя на мягкой траве, в дрожащей тени листьев дуба, ты лечишься. Ты уже скорее там, чем здесь. Все может быть. Всего может и не стать. *** Воздуха нет. Это не тебе трудно дышать. Это воздух из мира пропал. Его кто-то выкрал. Или он сам решил убить все живое, покинув в один миг. Воздух мстит. Всем - и тебе в первую очередь. Ты за что-то заслужил. Ты должен задохнуться. Весь мир должен увянуть, весь мир должен задохнуться. Нечем дышать. Просто нечем. Ты оступаешься. Проваливаешься в овраг. Вырываешься из него, ведомый какой-то забытой волей к жизни. Силы есть - ведь есть цель. Ветки хлещут тебя по лицу, оставаясь невидимыми. Ты пошел ранним вечером. На две тысячи сто семьдесят восьмом часу. Но в Запретном лесу всегда либо темно, либо очень темно. Ты почему-то не счел это важным. Ты думал: зайдешь - выйдешь. Якобы знал, что делаешь. Знал лес достаточно, чтобы не заблудиться, как бы темно ни было. Ты не безумец. Ты владеешь собой. Ты имеешь цель. Ты просто проверишь, убедишься в себе, развернешься, и вскоре окажешься на продавленной изматывающими снами кровати. Ты не параноик. За тобой из школы ничего не шло. Ничего не следило. Тебе померещилось. Твоего опыта хватило бы заметить слежку, будь она реальной. Твоего опыта хватит, чтобы найти то место в лесу, осмотреть его, живым вернуться в школу. Твоего опыта не хватило, чтобы взять с собой что-то, что хотя бы осветит тебе дорогу. Ты не помнишь, что с твоей палочкой. Не хочешь помнить. Нет, нет. Ты не знаешь, не думаешь. Ты идешь. А ветки вскрывают кожу на руках, на щеках. Тебе кажется, что ты оказываешься на какой-то поляне, где нет деревьев, а ветки все еще бьют тебя. Ты идешь дальше. Знаешь, что тебе нужно дальше. Слушаешь мягкий стук сухих комьев земли под подошвами. Ты хотел бы надышаться земляной пылью. Раз воздуха нет. Но не можешь останавливаться. Нужно найти то самое место. Ты держишь в голове, что в лесу может скрываться что угодно. Знакомое и нет. То, что не станет нападать на тебя. И то, что ужаснет одним своим видом, то, что ты даже вообразить заранее не можешь, в чье существование сложно поверить. Ты держишь в голове, что лес опасен, что его обитателям по большей части убить тебя ничего не стоит, что нужно быстро идти к своей цели и затем быстро идти обратно. Но с каждым чертовым шагом ты убеждаешься, что лес пуст. В нем не ухают совы. Не раздается хохота вдали. Не прыгают тени между деревьев. Только ты ломишь напролом, оставляя сломанные ветки с капельками крови. Больше в лесу ничего не движется. Ничего не живет. И не угрожает, соответственно. Уверенность так крепка и естественна, что ты замедляешься, трогаешь порезы на лице - может, это сон? Что-то подобное тебе уже снилось. Что-то уже тянуло тебя в лес. Пустота уже манила тебя, до поры до времени притворяясь наполненной жутью и страхами. Может, нужно задуматься - и проснуться? Если это явь, то подозрительно, что вокруг так долго ни звука, ни дрожи. Плохо. Напоминает засаду. Если это сон, то надо понять, почему ты все еще в нем. Возобновляешь путь. Остается немного. Нужная поляна в форме растертого овала уже близко. Порезы немного жжет. Ты обещаешь себе не забыть их обработать в школе. Конечно, ты не вернешь часть себя. Она мертва. Ты помнишь. Умом ты знаешь, что встанешь на голую поляну, ничего не почувствуешь и уйдешь. Убежишь. От нее и от себя. Но ноги несут, ноги приносят тебя сюда. В тихое, безжизненное, вымершее место. В начало конца. *** Какой-то частью себя ты думал, что умрешь. Что, едва взойдя на поляну, активизируется некая магия, и тебя сметет. Какой-то частью себя - ну какое же лицемерие заниматься делением - ты думал, что захочешь провести ночь на этой поляне. И что у тебя даже может получиться. Никакой, совсем никакой частью ты не думал, что потеряешь сознание, а очнешься на коленях Снейпа. - Очнулись, Поттер. Ты не смотришь. Очков нет. Перед глазами пятна. В голосе Снейпа усталая злость. Ты не хочешь слушать Снейпа. Ты не хочешь знать его. Человек этот - сгусток случившегося и не случившегося, позора и неловкости, унижения, взаимных оскорблений. Человек этот не должен быть сейчас в твоей жизни. Ты должен его избегать. Он должен тебя избегать. Вам не надо видеться, говорить. Вам надо забыть друг о друге. Снейпа нет, пожалуйста, Снейпа нет. Ты что-то спутал. - Вы следили за мной. Все время. Над головой фыркают. Колено Снейпа едва заметно вздрагивает. Ты отмечаешь, что голова не болит, тошноты нет. Жарко. Но в остальном все нормально. Вроде. - Ну в смысле сегодня. Из школы. Я заметил. Но не поверил. Еще ночь? - Ночь. И все. И ничего не происходит. Снейп не ругается. Не говорит про раны, про обморок, про очки. Не пытается переложить тебя с колен куда-нибудь. Ничего не спрашивает. Просто размеренно дышит где-то рядом. Тебе же дыхание дается лишь с усилием, неохотно, но все же дается. В груди раздражает какая-то резь. Ты хочешь изменить положение, хоть как-то пошевелиться, но не можешь. Не можешь ты, лежа на коленях Снейпа, просто взять и принять более удобную позу. Отползти. Или сказать еще что-то. Можешь слушать дыхание Снейпа, молчать, чувствовать, как неподалеку его живот и грудная клетка двигаются при вдохах и выдохах. Кажется, вы в его кабинете. Во всяком случае, это явно помещение, и явно помещение подземное. Здесь прохладно и давление такое, что позволяет голове немного думать. Жар все спадает и спадает, и до тебя доходит, что в помещении не прохладно, а очень даже холодно - а у тебя отчего-то повышена температура. Заболеть летом - дело, куда легче к принятию, чем колено Снейпа под головой. - Я лежу на вас. - Ваши умозаключения поражают, Поттер. - Вы до этого точно также констатировали, что я очнулся. - Верно. Рад наблюдать у вас столь хорошую работу памяти. А ты рад, что можешь сказать подряд несколько фраз, которые будут понятны кому-то кроме тебя. Но ты не рад всему, что окружает эти фразы. Да что ты здесь забыл? Рывком выпрямляешься, садишься - меняешь колени Снейпа на пол, некоторое время любуешься черными пятнами перед глазами. В голову бьет кровь, ноги колит - затекли. А до чего же у Снейпа они затекли. Не твое дело. Но и шпионить за тобой - больше не дело Снейпа. А он занялся этим шпионажем. Снейп вызывает подозрение, когда молча вкладывает в твои руки очки. Теми пальцами, что судорожно хватали тебя за одежду в хижине, пропитывая металлическим запахом. Теми пальцами, что поймали за воротник на последнем занятии легилименцией и натянули до предела. Это пальцы, которые не должны были больше к тебе прикасаться - никогда. Никак. Вот они - держат очки за одну дужку, ты берешь за другую, вы расходитесь. И в этом расхождении волнения больше, чем было бы в столкновении. Ты волнуешься. Ты по-человечески, искренне, на самом деле волнуешься, и тебе дискомфортно, и все это очень странно. Надеваешь очки. Первое, куда ты поворачиваешься, это к лицу Снейпа. Невозмутим. Вы сидите друг напротив друга. На почерневших от времени плитах пола. Снейп в белой рубашке, без сюртука. Контраст. Притягательно. Можно смотреть - долго. Можно игнорировать - долго. Можно забыть, что хотелось Снейпа забыть. Можно на него смотреть - и не видеть его. Видеть только черное-белое-черное, не вдумываться. Но долгое тоже заканчивается. - Зачем вы пошли в лес? - Зачем вы за мной следили? Так дело не пойдет. Тебе нужно убираться отсюда. В конце концов, уже поздно. Поднимаешься на пришедшие в себя ноги. Смотришь на Снейпа сверху вниз. А он и не думает подниматься. Если бы не этот пробирающий до костей взгляд, в котором смешивается разочарование, недосказанность, раздражение и даже издевка, ты бы засомневался, с кем говоришь. Поведение Снейпа тебе не нравится. Как и всегда, конечно. Но сейчас оно… чужое. Инородное. Или это с тобой что-то не так. Ты медленно идешь к двери. Тянешь за ручку. Крутишь. Вертишь. Нажимаешь на дверь. Постукиваешь по ней от нечего делать. Все безрезультатно. Можно было предугадать. Оборачиваешься на все так же сидящего на полу Снейпа. Его бровь невозмутимо поднимается. - Зачем вы пошли в лес, Поттер? - Это не запрещено. - Удивительно, вы делаете что-то, что не запрещено. Но это не тот ответ, который я хочу услышать, Поттер. - Я не знаю, что вы от меня хотите. А я хочу спать. И неважно себя чувствую. Откройте дверь, сэр. В черных глазах перераспределение сил: теперь в них преобладает заинтересованность. Или то, что выглядит, как заинтересованность. - Лжете, Поттер. Вы прекрасно себя чувствуете. Это не раздражение, не досада, но глубокая, приросшая к образу Снейпа неудовлетворенность тем, что ты для него - открытая книга. Почти всегда. Хочется сбежать. Все сильнее. И спрятаться - как можно дальше отсюда. - Но спать все равно хочу. Вы не имеете права удерживать меня здесь. Ты произносишь слова, но они настолько чрезмерно ясно произнесены тобой, что ты почти веришь, что произносит их кто-то другой. Кто угодно. Не ты отвечаешь за свою речь. Больше - нет. Это не ты. Ты бы не смог вести этот диалог. Кто-то тебе помогает. - А вы не имеете права покидать территорию школы в темное время суток и терять сознание посреди леса. - Это не запрещено. - Я про моральное право. Вам знакомо это понятие, Поттер? Что-то внутри тебя надрывается и вымученно смеется несколько секунд. В этом смехе слышится какая-то грязь, которой тут не место. Слышать про моральное право от Снейпа забавно. Но рассмеяться ему в лицо, конечно, невозможно. Он по-своему считывает твое молчание. - Вам объяснить, Поттер, что с вами могло произойти, пролежи вы всю ночь в лесу без сознания? А возможно, и дольше: искать начали бы с утра, а сами поиски - дело не одной минуты. - Люди обычно лежат в обмороке считаные секунды. Несколько минут от силы. Сэр. - Вы, Поттер, пролежали три часа, - Снейп почему-то отводит взгляд, внезапно заинтересовавшись узором кладки стены, - И это при том, что я вас откачивал, а не смирно ждал. - Не травили бы меня своими "откачиваниями", я бы и проснулся быстрее. И я, сэр, хорошо ориентируюсь в лесу. Со мной бы ничего не случилось. Я бы почувствовал… - Вы проигнорировали даже слежку меня, человека. Как бы вы заметили иную опасность, более внезапную, менее материальную? У вас даже палочки при себе нет. Вы ноги могли переломать, идя по лесу в темноте. - Когда я туда пошел, было еще довольно рано. Я рассчитывал быстро вернуться. - Поттер, вы издеваетесь? - Снейп повышает голос, смотрит прямо на тебя, что-то выискивает в твоем лице, - Вы соображаете, что говорите? Что делаете? - Соображаю, - получается резче, чем хотелось бы. Снейп замирает, вглядывается в тебя, не моргая. Черты лица грубеют. Он хочет тебе высказать столько, что Прытко Пишущее Перо сломалось бы, едва начав записывать. То, что последует дальше, уже никак не облегчить. Ты садишься обратно на пол, оказываясь на одном уровне со Снейпом. Он замедленно переводит на тебя взгляд. Ты косишься в сторону двери. Чтобы не смотреть на него. Чтобы помнить, что скоро все закончится, вечно тебя держать здесь не будут. Дверь откроется - рано или поздно. Ты узнаешь точное время и посчитаешь часы. И на время счета дыхание самую малость выровняется. Чтобы с утра вновь стать беспорядочным. Время идет, тишина никуда не девается. Ты оборачиваешься к Снейпу, думая, что он может что-то говорить, но ты своим расплавленным мозгом опять упускаешь все, что можно. Но нет. Снейп молчит. И смотрит. И молчал все это время. И смотрел. Гад не отпускает отдохнуть, и даже не чтобы отчитать - а просто чтоб полюбоваться твоим профилем. А ты острее нужного чувствуешь, что Снейп смотрит на тебя. Без основной части тебя. Той, что осталась в лесу. Той, про существование которой Снейп знал. Но не мог знать, чем обернется ее смерть. Не мог знать, что в ней заключено - в части и в ее смерти. Снейп смотрит на оболочку. Имя Снейпа оседает тиной на языке. Хоть бы отпустил. Почти обида за хоркрукс. Он и все его качества достойны наблюдения. Твоя оболочка - нет. Но Снейп смотрит на тебя, в котором лицо отца, глаза матери, а душа - сплошная яма от осколка Волдеморта. - Нет, Поттер, вы не соображаете. И все. И дверь вспыхивает мягким синим цветом. Открыто. И все. Глаза напротив тухнут, и ничего тебе не сообщают. Ты киваешь, встаешь, подходишь к двери. И понимаешь, что эта ловушка еще грамотнее прошлой. Снейп знает, что ты не уйдешь просто так. Ублюдок. И если ты сейчас что-то скажешь, сам будешь виноват, что не использовал шанс уйти. Сам. - Почему вы решили следить за мной? Снейп поднимается. Подходит к тебе. Вы почти одного роста. Снейп - это сложенные на груди руки. Снейп - это слегка наклоненная набок голова. Снейп - это приподнятый уголок губ. Это детали, необходимые для выживания. Это детали, про которые ты почти забыл. Это детали, от которых по какой-то причине сложно отвести взгляд. - Я ненароком увидел в окно, как кто-то идет из школы. Решил проверить, куда и кто. - Вы на каждого человека так кидаетесь? На любого, кто просто куда-то идет? - Вы очень красноречивы, когда движетесь куда-то, Поттер. Сложно что-то не заподозрить. - Вам достаточно услышать мое имя, чтобы что-то заподозрить. - Как и тебе - моего имени достаточно. А это плохо, что ты чувствуешь запах полыни от Снейпа. Достаточный, чтобы уловить. Недостаточный, чтобы распробовать. Такой, чтобы совсем чуть-чуть раздувать ноздри, и незаметно вдыхать. А это плохо, что Снейп стоит так близко, и что рассматривает тебя как раненого членистоногого - с научным интересом и каплей сожаления, что ингредиент испорчен. И, может быть, с надеждой, что благодаря ране Снейп сможет найти новые, не бесполезные свойства ингредиента. И, наверное, последнее тебе мерещится. А это плохо, что ты пытаешься рассмотреть сквозь завесу темных волос, как сейчас выглядят шрамы от змеи. А это плохо, что Снейпу ты - раскрытая книга. В конце концов, и переход на ты не предвещает ничего хорошего. - Это все, что ты хотел спросить? - от вкрадчивого голоса по спине проносится табун мурашек. Ты недолго думаешь: - Я беспричинно упал в обморок на три часа, у меня поднялась температура и вы сидели со мной на коленях, чем-то откачивая. Правильно? На лице Снейпа расчерчивается что-то схожее на улыбку. - Ты потерял сознание, возможно это по множеству причин, тебе лучше знать, что в тебе не так. Ты пролежал таким образом минут двадцать. И очнулся, едва я успел левитировать тебя сюда. Температуру я сбивать не стал бы, она небольшая, организм сам справится. - Вы мне наврали. - Как ты заметил? - на лице Снейпа очень натуральное удивление. - Вы не на все вопросы ответили. Почему мы сидели на полу? - Тебя надо было охладить. - Об пол? Вы издеваетесь? Вы издеваетесь! Так и заболеть можно. - Я? Издеваюсь? - он берет задумчивую паузу. - Никогда за собой не замечал. В какой части моего поведения вы видите издевку, Поттер? - Только что было на ты! - Не хами, - железным, прибивающим к двери тоном. Ты знаешь, что дверь все еще не заперта. Ты уже совсем не знаешь, что ожидать от себя и от Снейпа. - Вы меня ничем не откачивали. - Ты проснулся сам. - Что мешает вам соврать два, три, сто раз? - Ничего. А что тебе мешало уйти и уже мирно лежать в постели? - Моральных прав не хватило. Снейп усмехается: - Не засчитано. Слабовато. - Идите вы… - Куда, Поттер, мне пойти? - Отлавливать учеников в Запретном лесу. У вас, похоже, куча свободного времени. Ты не просил за тобой следить. Тебе претит, что Снейп опять носится за тобой, опять показывает себя необходимой стеной, защитой от всяческих опасностей. Будто он никогда не перестанет. Никогда от тебя не отстанет. Будто и ты не в силах оставить этого человека в прошлом, игнорировать память. Он будет врываться в твою жизнь. Следить, наблюдать, делать выводы, спасать от даже выдуманных угроз, вступать в диалог, требовать чего-то. Он зациклен на тебе. Ты ему нужен. Он будет тянуть тебя в прошлое. - А ты полон сил, чтобы дерзить. - А, конечно, я же вам еще и благодарен должен быть, что вы за мной шпионили, перемещали мое тело без всякой на то необходимости, а затем еще и не отпускали, толком не объясняя причину. - Это ты мне не объяснил причину марш-броска в лес. - Прогуляться хотел. - Как я сразу не догадался. - Действительно, как. Запах полыни уже сложно вычленить: ты к нему привык, он везде. Все пространство между ним и тобой пахнет полынью. Нечем дышать. Резь в груди то утихает, то предательски усиливается. - Поблагодари меня. - Что? - Поттер! - Что, сэр? Что мне сделать? - Поблагодари меня. Ты думаешь. Потому что тебе вроде дают на это время. Думаешь, что не только хочешь сбежать, выспаться и посчитать часы, но еще и поесть. Думаешь, что скоро, завтра или послезавтра, снова увидишь Гермиону. Может, она сможет понять, изменилось ли в тебе что-то с последней встречи. Может, вы увидитесь. Может, ты выспишься и на холодную голову сможешь трезво подумать обо всем. О Снейпе, например, о котором думать приходится и придется, а совсем не хочется. Не хочется думать, не хочется знать, как ты можешь замечать то, чего нет. Откуда эта тяга к надумыванию. - Благодарю вас, сэр. За то, что в очередной раз побеспокоились обо мне и вернули в безопасное место. Какой-то крохотной, очень отдаленной и отделенной от всего остального, видного и правильного, частью сознания ты почти видишь в глазах Снейпа нечто, что ставит тебя в тупик, после которого невозможно думать, и нечто в его голосе до этого, услышав которое, больше не получится его воспринимать, оно заставит тебя отпрыгнуть от человека как от огня - сейчас и впредь, если вы умудритесь наткнуться друг на друга в коридорах школы. Почти замечаешь. Робкой, страшащейся самого своего существования мыслью. Но Снейп развеивает сомнения, одна фраза - и все надуманные глупости улетучиваются, как ты надеешься, навсегда. - Не за что, Поттер. Нет этой хрипотцы в голосе. Нет деревянного наклона головы, чтобы не потревожить лишний раз шрамы. Нет этих слов, что вам, мистер Поттер, пора ложиться спать, берегите себя. Нет этой протянутой к двери на уровне твоих ребер руки, нет этого открывания, этого ожидания в черных глазах. Нет этой проверки, скажешь ты что-то или промолчишь, уйдешь или… Нет этого выдоха, когда ты переступаешь порог и делаешь несколько шагов, не попрощавшись. Нет этого луча света во весь коридор, до самого поворота, ясно говорящего, что дверь открыта, и Снейп смотрит тебе в спину. Нет этого прощупывания лица, когда привычно тянешься к шраму и обнаруживаешь по ходу, что царапин от веток из леса нет. Ничего этого нет. Есть только душный сон и две тысячи сто восемьдесят четыре часа. *** Закрыть глаза, делать вид, что спишь, делать вид, что забываешь - и терпеть железные тиски в удушающей темноте. Темнота должна была быть спасением, но становится клеткой в клетке. Без него ты никто. Вы росли вместе. Вы бы всегда оставались одним целым. Живым и таким правдоподобным. Но Дамблдор все правильно рассчитал, ты пошел в лес, ты сделал как нужно, и лишился себя - наверное, так тоже нужно. Ты не думаешь о том, проявилось ли бы различие между ним и тобой, проживи вы многие десятилетия вместе. Ты не думаешь о том, что чья-то душа была так многократно против природы порвана, что сочла это за норму и в конце концов сама решила оставить очередной осколок там, где придется. Ты не думаешь о том, что такое этот младенец на белом вокзале. Каково ему сейчас, если он еще существует в том виде. Ты не думаешь о том, чем была душа Реддла до того как он ее расчленил и посовал куда ни попадя. Ты не думаешь о том, что чувствовала Нагайна. Ты не думаешь о пустоте, о крови, о хватающих тебя за одежду пальцах. Ты не думаешь, что больше никогда не поймешь речь змей, не испытаешь сильной привязанности к кому-то, не сможешь искренне огорчиться или обрадоваться. Не думаешь, что до конца жизни тебе придется быть посредственностью, имитирующей эмоции. Ты лежишь с закрытыми глазами и болью в груди, и если откроешь глаза - увидишь ту же тьму, и если боль в груди окажется надуманной - ты не перестанешь считать ее присутствующей. Ты лежишь, задыхаешься, а на редких выдохах думаешь про бегущее время. Время, у которого нет выбора и не будет. *** Утро - поют птицы за окном. Утро - Гермиона вновь приходит к тебе бодрая и с сырными слойками, и с сухариками, и с половиной яблочного пирога, и с шоколадкой с миндалем, и с тремя коробками чая, и с банкой овсянки, и спрашивает, что из нормальной еды тебе принести, чтобы ты съел хоть немного. И смотрит, как ты пожимаешь плечами, пытаешься улыбнуться, разливаешь вскипяченную ею воду по чашкам. Вы сидите в твоей комнате вдвоем. Стол завален едой и только что принесенной газетой, про написанное в которой Гермиона и рассказывает. Вроде она ничего не замечает. Значит ли это, что с тобой все так же плохо, как последние месяцы? Что ничего не ухудшилось и тем более не улучшилось? Или она заговаривает тебе зубы? Или она уже читает в твоих глазах неясные намеки на вылазку в лес, колени Снейпа, усиливающуюся резь в груди? Тебе, как всегда, сложно концентрироваться на отдельных словах. Ты просто доволен, что подруга что-то говорит. Что помнит про тебя. Иногда ты думаешь, что обратная ситуация все бы упростила. Но в каждый ее визит понимаешь, что ошибался. Если бы не ее терпеливые беседы, практически монологи, ты бы не вынес пустоту внутри. Ты бы уже от себя насмерть устал. А так есть Гермиона. Честная, беспокоящаяся, старающаяся. - Ты так много для меня делаешь. Кажется, ты опять ее прервал. И напомнил тем самым, что едва ли разбираешь ее слова. Кажется, ей нет дела до твоей бестактности. - Гарри… я же твой друг. Конечно, я много для тебя делаю. Я знаю, тебе сейчас нужна помощь. Я… пытаюсь делать то, что тебя отвлечет, встряхнет, и против чего при этом ты не будешь возражать. - То есть ты думала о том, чтобы просто сдать меня в Мунго? Она закусывает губу: - Думала, но не рассматривала это как реальный вариант. Уверена, тебе нужно что-то более мягкое, обычное, бытовое. Мне не кажется, что твое состояние безвыходно без контроля медиков. Да и, если ты помнишь, в Мунго мест категорически не хватает, это большая проблема, и лежащие там пациенты… ну, это тоже проблема. - Приятно знать, что меня ты не считаешь такой большой проблемой, как лежащие там. Что я еще… неплох. - Это правда так, Гарри. - Мне жаль, что особых успехов у меня пока нет. Ты бы знала, какая заторможенность, какая духота в моей голове. - Мне тоже жаль, но я здесь потому что знаю, что ты справишься. Тебе не нужно чувствовать какую-то ответственность передо мной за свое выздоровление. Я помощник, а не ментор. Я… знаю, что иногда почувствовать себя не несущим ответственности любого рода - крайне важно. Ты слышишь только начало и реагируешь: - То есть будь я неизлечим ты бы не ходила ко мне? Не навещала? Забила? - Гарри… - вздох, - Нелегко видеть, как один из самых близких, самых важных и любимых людей безвозвратно теряет себя. Это неописуемое усилие - каждая секунда, проведенная с ним, в тишине своих мыслей, которые сводят с ума, просто отказываются быть нормальными, последовательными. Уместными. Это… - Да, извини, пожалуйста. Я понимаю. Вы неловко улыбаетесь друг другу. Гермиона отламывает кусок шоколадки с цельными орехами, которых чуть ли не больше шоколада. Орехи хрустят. Ты смотришь в стол, надеясь, что в голову забредет какая-нибудь фраза, вопрос или благодарность. - Какая-то из сладостей с полынью? - Что? Что ты сказал? Гермиона дожевывает шоколад и тянется к чашке чая, не отрывая от тебя внимательных карих глаз. - Полынью немного пахнет. Ты не чувствуешь? Она смотрит, пьет чай, ставит чашку на стол, ее лицо проясняется: - Парфюм, Гарри. Новый. Эксперементирую. Здорово, что ты заметил. Надеюсь, не слишком резкий? Может, окно шире откроем… - Нет-нет, Герми, все хорошо. Хороший запах. Просто неожиданный. Классно, что ты радуешь себя подобными экспериментами. - Ты впервые за все это время назвал меня так. - Разве? - Ну да. Попробуй пирог, ну, совсем маленький кусочек. Тебе понравится. Ты смотришь на открытую шею, на расстегнутые верхние пуговицы серой рубашки, по плечам и рукавам которой вышиты цветы, листва. На взгляд, теплый и надежный. На более-менее равномерно собранные в хвост волосы. Ты смотришь и ни о чем не думаешь. А Гермиона продолжает развлекать тебя - достает из сумки книгу и зачитывает вслух какие-то отрывки, попутно то возмущаясь, то издеваясь над отсутствием элементарных знаний у автора. *** Просыпаешься среди ночи от адской боли. Тело ломит, оно от и до налито нереалистичной тяжестью, тебя бьет в легком ознобе. Дыхание сперто, ты не можешь издать даже шепота, хотя внутри головы кричишь, разрывая голосовые связки, о том что тебе больнее чем когда бы то ни было. Ты не боишься за себя, не боишься этой боли. Может, тебе все равно. Может, ты чувствуешь, что ничего непоправимого не случится. В любом случае, ты смиренно корчишься, дергаешься, проклинаешь эту боль, ждешь ее окончания, как заведенный. Но не боишься. Хотя в последние дни появилось подозрение, что в тебе осталось что-то живое, человеческое, что умеет бояться. Окно приоткрыто, башня-то высокая, и ветер немного охлаждает твои страдания. Изредка по ту сторону школы ломаются ветки, падают с большой высоты. Ты пытаешься вслушиваться в тишину, и обкатываешь на мечущемся во рту языке слово “тишина”, и обхватываешь себя руками, и в какой-то момент тьму прорезает один, второй, третий птичий выкрик. До рассвета еще далеко, небо совсем черное, и в глазах у тебя черные пятна, ты уверен, что еще глубокая ночь - а для птиц уже настало утро. Удивительные создания. Ты слушаешь их редкое, только зарождающееся пение, и боль немного отступает. Только ты замечаешь это, сразу же поднимаешься, одеваешься дрожащими руками, выбегаешь в школьный коридор. Тебе сложно ориентироваться в пространстве. Ты не знаешь, куда идти. Но школа исхожена вдоль и поперек, и ватные ноги сами несут тебя, куда считают нужным. Ты обнаруживаешь себя стучащим в дверь Снейпа. Удар - и температура вновь поднимается, рука трясется, ты обхватываешь ее второй рукой, чтобы стукнуть еще раз громче. Удар - и ты обхватываешь голову, отходишь от двери, крутишь шеей, садишься на пол и встаешь с него, держась за стенку, ты подходишь и стучишь в дверь очередью мелких, совсем слабых ударов. Перед глазами пляшут узоры. Черные пятна то собираются в маленькие точки, то расползаются во весь кругозор и залепляют тебе вид до упора. С каких пор Снейп кому-то откроет посреди ночи. С какой стати он тебе поможет. Может, сочтет за дерзость. За издевку. За несоблюдение субординации. Ты вообще туда стучишь? Тебе же не нужна помощь, не обманывай себя, само же пройдет, на кой ты приперся к его кабинету? Может, его там и нет. Может, он на ночь ставит чары, и не услышит тебя, а продолжит спокойно спать. Может, он работает и не собирается отвлекаться. Может, нужно убраться, пока тебя никто не заметил. Дверь распахивается, ты пытаешься упереться взглядом в расфокусированное лицо Снейпа. И пока ищешь внятные слова для объяснения ситуации, тебя уже затаскивают в комнату, схватив за потную ладонь, и уже за спиной хлопает дверь, и уже тебя проводят в куда более теплую комнату, чем все подземелья и соседний кабинет, и здесь, кажется, не камень со всех сторон, а деревянные панели, и светло, но не настолько, чтобы заболели глаза, и тебя усаживают в мягкое кресло, а со всех сторон звенит. Звон не внутри головы, а снаружи, эта догадка подтверждается, когда твой подбородок цепляют пальцами, а в рот вливается терпимо кисловатая жидкость. Долго. Несколько минут ты глотаешь, надеясь не поперхнуться. Но Снейп держит склянку именно так, чтобы шанс этого снизился до минимума. Как только зелье выпито и твои губы свободны, над головой произносят слишком нейтрально: - Три минуты потерпишь, после можно будет запить водой. Снейп куда-то относит склянку, задерживается, будто задумавшись - наверное, в соседней комнате. Не такое уж противное зелье. Ты поправляешь очки - с ними все в порядке, ты их не забыл, но перед глазами все еще пляшут круги. Уже не так головокружительно, но по-прежнему неприятно. Снейп возвращается - пятно, на него похожее, во всяком случае - и садится рядом. Кресла похожие, возможно, одинаковые. Раздается стук. Тишина. Снейп протягивает тебе что-то. - Я еще плохо вижу. Сэр. Ты не узнаешь свой сиплый голос. Снейп придвигается к тебе. Сквозь остывающие боли проползает запах полыни. Тебе в пальцы вкладывают стакан, но продолжают придерживать за дно, пока ты пьешь воду. Холодную, свежую, невероятно вкусную воду. Которая мешает думать о своих слабых руках и влажных пальцах, что оставляют на стакане разводы. Которая мешает думать про сухую руку рядом, про дыхание, равномерности и фундаментальности которого ты завидуешь. Которая мешает признавать, что ты начинаешь что-то чувствовать и что-то соображать. Снейп отодвигается, наливает еще воды, вы так же ее пьете. Снейп отставляет твой наполовину пустой в этот раз стакан. На стол, видимо. И сам берет другой стакан, пьет что-то из него. Зрение постепенно проясняется, то те, то эти предметы обретают четкость. Ты сомневаешься, что во втором стакане вода. И Снейп решает изобразить из себя тактичную мразь, деликатно помалкивая и будто не собираясь задавать вопросы. Провокатор. Ты решаешь задать первый вопрос, что придет тебе в голову. Ну, или второй. Первый совсем для бессмертных, а ты только отчасти такой. И это отчасти - во многом заслуга именно Снейпа. - А вы любите слойки с сыром, сэр? - Не питаю слабости к выпечке. - Врете? - Вру? - Это вопрос. Вы сейчас соврали? - Как вы усмотрели резон мне врать про такие мелочи? - Это не мелочи. - Для меня - да. - Ладно. А для меня - нет. - Что не доказывает, будто я мог соврать вам, нравятся ли мне слойки с сыром. Проходит какая-то единица времени. Голова тяжелая. В нее бьет голос: - Допустим, мне интересно, почему для вас мои пищевые привычки - не мелочь. - Допустим, я не обязан отвечать. - Допустим. - Допустим. Снейп хмурится, качая в стакане воду, словно вино. - Это вода у вас? В стакане? - Какой смелый. - И тупой, да, не спорю. Не хотите - не отвечайте. - Я пью воду, Поттер. Обычную воду. Расслабься. Не фантазируй о всяких глупостях. - Да хватит скакать туда-сюда! Снейп придирчивым взглядом оглядывает себя, тебя, комнату. Поднимает бровь. - Вы знаете, что я про местоимения. - Некоторые нюансы твоего лексикона требуют примитивного мышления, коим я не обладаю. Смирись. - Не понимать переносного смысла слова - вот примитивность. - Я смотрю, тебе уже лучше? - Лучше. Сэр. - Тогда ты свободен. Что смотришь? Иди спать, Поттер. Никому из нас отсутствие сна не полезно. - Я… вас разбудил? Зрение уже четкое, даже излишне, и в черных глазах тебе видны зажатые в тисках разума эмоции, назвать которые ты не способен. - Иди спать. И ты встаешь, смотришь поочередно на две разные двери, Снейп кивает на ближайшую, ты проходишь в соседнюю комнату - известный тебе кабинет, и едва притрагиваешься к ручке двери, отделяющей тебя от коридора, позади раздается покашливание. - Часто у тебя такое? Всего одна секунда - и ты соображаешь, о чем вопрос. - Пару раз в неделю. Но слабее, сэр, чем сегодня. - Давно? - Месяца три. Кажется, Снейп кивает. Ты свободен. Выходишь и прикрываешь за собой дверь. Сначала идешь медленно, отвыкая от более яркого света. Затем все быстрее. Ноги сами несут тебя в спальню. В которой все еще открыто настежь окно, а за ним раздается птичье пение. Небо окрашивается в темно-синий. *** Две тысячи четыреста часов. Гермиона приходит во второй половине дня. Приносит еду и пахнет незнакомым парфюмом с неопознаваемыми травами или несладкими цветами. Ты хвалишь выбор. Это лучше полыни. Гермиона шутит, что приносит хаос духов и ароматов еды в идеально проветренную комнату. Вы натужно посмеиваетесь. Она кладет на тарелку несколько жареных шампиньонов. Просит съесть хотя бы это. Ты съедаешь. Она рассказывает про квиддичные матчи в какой-то балканской стране. Ты останавливаешь ее и говоришь: - А я газеты читал. Несколько. Последнюю в том числе. - Гарри! Это же здорово. Не зря приношу, значит. Учти, я могу устроить у тебя тут целую библиотеку, если ты не остановишь меня. И будешь спать на острых углах книжек, и укутываться в Пророк. - Мне ли это не знать! Снова натужные смешки. Чуть искреннее, чем до этого. Но не исключено и самовнушение. - Ну так как тебе новости? Мерзотно, скажи? Колонка про спорт во многих номерах это единственное, что хоть как-то читабельно. Но ничего не поделаешь. Работают там сейчас какие-то придурки по большей части. - Ну, - ты чешешь затылок, - В целом ты сказала все, что мне хотелось. Гермиона вспыхивает и смеется, ты ободряюще улыбаешься ей, и, кажется, тебе хорошо. Когда темнеет и она постепенно собирается уходить, вдруг спохватывается, что не сказала самого важного. И смотрит по сторонам, будто ища поддержку, прежде чем заглянуть тебе в глаза. - Гарри, я уеду на какое-то время. Слишком долго откладывала поездку, уже почти месяц, представляешь? Кхм. В общем, я пока поеду к себе, но через пару недель надеюсь вернуться. Самое большее - через три. Надо… надо выдохнуть. И подумать. И… - Да не оправдывайся ты, Герми, все нормально. Надо - едь. А по какому именно поводу, если не секрет? - Если коротко - по поводу родителей. Надо с ними увидеться, побыть рядом. Но в Хогвартс вернусь, никуда я не денусь. Тебя что-то смущает в этой фразе. Ты что-то забыл - или Гермиона что-то не так сказала. Когда понимаешь, что именно, почти уже задаешь вопрос, как будешь возвращать им память, если еще не сделала этого, и какие вообще отношения с ними после всего, объяснила ли ты им, но вопросы перебивают один другой, и вдруг ты хочешь произнести нечто совсем иное. - Герми, можно один вопрос? Он покажется тебе идиотским, предупреждаю. Но я не сошел с ума. Правда. - Конечно, Гарри, - она поддается вперед, - Что ты хочешь спросить? - Что тебе завещал Дамблдор? Гермиона. Не моргая. Всматривается. В тебя. Моргает. Несколько поспешных раз. Сглатывает, улыбается, уже открывает рот для ответа - но внезапно ее одолевает хохот. И ты почти способен в это поверить. - Герми. Прошу тебя. Она успокаивается, и взгляд ее мечется по комнате долгие секунды, пока не разбивается о твое лицо. - Гарри, может, ты еще спросишь… - Герми, - ты повторяешь это как можно нежнее и спокойнее, но сердце бьется все чаще, а тело напрягается. - Извини. Если это так важно - "Сказки Барда Бидля" мне завещал Дамблдор. Ты просто не мог вспомнить название, признайся. - Ну… да. Ты смущенно улыбаешься. Гермиона поправляет волосы. Она допивает чай, встает, но ты не даешь ей уйти: - Герми. - А? - Какого цвета глаза были у Живоглота? Карие, карие, карие, карие, карие, карие глаза, карие глаза, Живоглот это карие глаза, глаза были карие… - Ты меня проверяешь. Ладно. Думаю, это хорошо. Значит, идешь на поправку. Глаза Живоглота были в цвет шерсти, оранжевые. Глаза действительно были оранжевые. В цвет шерсти. - Прости. Герми, прости, правда. Просто… - Я все понимаю. Гарри, ну что ты… Вы обнимаетесь так долго, что за это время можно было несколько раз дойти от опушки леса до этой комнаты. На прощание ты целуешь Гермиону в лоб и желаешь хорошей дороги. Нереалистично понимающую, терпеливую и приглаженную Гермиону, у которой кожа в августе также бледна, как бывала посреди зимы. Идеальную. *** - Не поют больше, вы посмотрите. - Представь себе, не только люди по ночам спят, но и некоторые животные. Впрочем, людей тоже обобщать не стоит. Вы встречаетесь ночью на Астрономической башне. Тебе опять снился белый вокзал и отнятый смысл, ты пришел сюда дышать. А вот Снейп? - А вы отчего не спите? Мне вот кошмары снятся. - В последний раз это плохо закончилось. Вы обмениваетесь чем-то, что со стороны можно назвать ухмылками. - У меня бессонница. - Вот так просто? - А вы ожидали истории, рассказ которой и к утру не кончится, и запомнится вам на всю жизнь? - Я ожидал, что вы меня пошлете. - Когда это я вас посылал? - Ну, как бы пошлете, не начинайте вот это все. - Как бы и не начинаю. Он стоит за твоим левым плечом. Через ночной ветер не пробиваются запахи, но ты знаешь, что, развернись лицом к Снейпу, встань впритык - и тебя сшибет полынью. Но ты не знаешь, откуда у тебя мысли о таких телодвижениях. Не хочешь знать. И не хочешь знать, как умудрился сбиться со счета часов. Ты хочешь стоять, дышать, смотреть в черное небо с редкими белыми звездами. - Снейп. Ты оборачиваешься, не встретив отклика. Взгляд. Готовый к тому, что ты сейчас спросишь. Готовый к последствиям. Он всегда готов. Ко всему. Такой это человек. - Я схожу с ума или меня обманывают? Снейп сжимает губы, сосредотачивается на каждом твоем мускуле, чтобы отследить малейшую реакцию, каждое измененное мнение. - Второе, - просто говорит он. И замолкает. - Мне клещами надо из вас вытягивать? - Из тебя тоже порой приходится вытягивать что-то клещами. Смирись, Поттер. - Я смирился. Ты чувствуешь себя так же, как и несколько минут назад. Но это только начало, выхода уже нет. - Расскажите мне. *** Те же кресла, темно-зеленые и мягкие. Те же стаканы с водой. Снейп смотрит куда-то в твою шею, говорит неспешно: - Конечно, волосы с тела никуда к тому времени не годились. Пришлось перерывать немногочисленные вещи, благо, у мисс Грейнджер волосы были длинные, оставались и на сумке, и на одежде, и на некоторых книгах. У меня были и запасные варианты, но до недавних пор работал этот. Ты медленно перевариваешь каждое слово. Пытаешься понять, разрастется ли обида за этот обман, останется ли небольшой, станет ли важнее всего остального. Станет ли важнее признательности. - А почему вы решили взять перерыв? Куда "Гермиона" "уехала"? - Волосы кончились. Я и тогда нашел немного, а теперь двигаться в этом направлении абсолютно бессмысленно. Решил понаблюдать, что с тобой будет эти две-три недели, если ты будешь вынужден сам выходить за едой, возможно, начнешь общаться с кем-то, кто сейчас в школе, или наоборот - замкнешься и тебе станет сильно хуже. А пока я мог подумать, какой из вариантов оптимален для дальнейших действий. Слова пробиваются тяжело. Но пробиваются. Ты слышишь все, что говорит Снейп. Его пауз как раз хватает, чтобы хоть как-то усвоить информацию. Чтобы успеть сдержать горечь, промолчать там, где нужно. - Вы же лежали какое-то время в Мунго? - Не в Мунго, в другой больнице. Несколько дней. Дальше справлялся своими силами. - А Оборотка варится долго. А "Гермиона" начала приходить раньше, мне кажется, чем через месяц. - Ты правда хочешь объяснения? Ты киваешь. Снейп фыркает. - Я опытный зельевар, Поттер. Я смог. А вот вдолбить тебе, что Оборотное зелье действительно только если прототип жив, не смог. Жаль. - Значит, вы опять врете? - Нет. Объясняю, что мое зелье было усовершенствовано более чем в одном замеченном тобой аспекте. - Какой вы… усовершенствователь. - Какой ты вежливый. - А если бы я заговорил с кем-то и увидел несостыковки? Наткнулся на настоящие выпуски газет? - На эти три месяца я предупредил всех профессоров, что беру ответственность за твое состояние на себя. Я помогу тебе. До тех пор к тебе никто не сунется. А кроме них в школе практически никого нет, на самом деле. - Они доверились вам. - Да, - длительная пауза, - И я обычно следил за тобой, если ты куда-то выходил. - Нет. Я бы… - Ты бы что? Заметил? Не смеши меня. - Но… а теперь, если бы не этот разговор? Я бы оставался в школе, скорее всего, и людей здесь прибавилось бы, и у всех начались бы уроки, и оградить меня от информации стало бы невозможно. - Поэтому когда ты задал мне вопрос на башне, я ответил так, как ответил. И теперь ты все знаешь, - Снейп пожимает плечами. Ты пьешь воду. У Снейпа полный стакан, стоящий на столе. - Откуда вы узнали, что глаза Живоглота оранжевые? Усмешка: - Когда ты орешь внутренним голосом, что глаза были карие, ясно сообщаешь мне, что пытаешься отвлечь внимание. Да, ты угадал - поверхностная легилименция была, но она выглядит не так, как ты себе представляешь. - То есть вы увидели настоящий цвет? - Я увидел отдаленный образ кота в твоей памяти. Понял, что это за метис. С таким цветом шерсти глаза должны были быть либо желтыми, либо оранжевыми. Других в подобном скрещивании не бывает, если кот рыжий. Я ткнул пальцем в небо. - Вы. Пальцем. В небо. - Я. В ночное небо, если угодно. И попал в звезду, - вздох. Тебя разрывает нервный хохот от этой идиотской фразы, а Снейп улыбается как-то снисходительно. - А… а остальные в курсе, какими методами вы пользовались все это время для общения со мной, для этого… поддержания на плаву? Снейп фыркает: - Хочешь попрактиковаться в шантаже? - Просто спрашиваю, не усложняйте. - Просто - нет, не в курсе. Снейп делает скупой глоток воды. И не отрывает от тебя взгляда. - Некоторые вещи… у вас получились очень похожими. Я бы никогда не подумал. Можно понять, как вы жили все эти годы - и умудрились выжить. - Но? - Но она была слишком идеальной. Слишком много свободного времени. Слишком гладкая речь, даже когда она якобы запиналась, когда не знала, что ответить. Слишком приподнятое из раза в раз настроение. Слишком мало волнений, всплесков эмоций, вопросов. Снейп только вздыхает, снова пожимая плечами. И делает еще несколько глотков воды. - Мне, чтоб вы знали, страшно от того, какие тонкие вещи нашего с ней общения при жизни вы смогли перенять. Пусть даже что-то в более глянцевом варианте. Да, были недочеты, но в целом - опять же, я бы никогда… не заподозрил. Она… была правдоподобна именно в мелочах. В мимике, в отдельных словах, в том, как сидела за столом, как смотрела. Как улыбалась. - Поттер. Прошу тебя. - Откуда вы это взяли? Говорю же, мне дискомфортно от осознания того, что вы так хорошо скопировали некоторые ее стороны. - Поверхностная. Легилименция. Из раза в раз. Впрочем, поначалу ты был в таком состоянии, что заберись я в твою голову полностью - ты бы не факт, что заметил. Ты трешь глаза под очками. - А есть шансы что я вспомню те первые дни после битвы? Снейп отвечает не сразу. - Возвращаясь к тому, с чего мы начали: я не знаю. Я не обладаю должными знаниями в области провалов в памяти. Твои шансы может разъяснить узконаправленный специалист. Ничего определенного я не скажу. - От вас полынью несет. - Не самое плохое, чем от меня может нести. - И… - И? - Ничего. Извините. Черт, нет, - ты ерошишь волосы, вопросы мечутся по черепной коробке в разные стороны, расшатывая ее, - А когда вы были собой, тоже применяли легилименцию? Вы все слышали? - Было бы что слышать… Нет, Поттер. В этих случаях - не применял. Не до того было. А какой вопрос ты хотел задать до этого? - Вы так мне все раскладываете по полочкам… - Что тебя одолевает желание проверить меня, скажем, вопросом про то, куда стоит совать безоар, или… - Почему бы вам не обращаться ко мне на вы? - Почему бы тебе не научиться молчать, когда говорит другой человек? Ублюдок. Ты раздраженно пьешь воду. Новую порцию никто не наливает. Графина или чего-то выполняющего его функцию поблизости не видно. Выдыхаешь: - До вопроса про легилименцию я хотел сообщить вам, просто чтоб вы знали, что основная проблема, мучающая меня эти месяцы, никуда не делась. И я не знаю, как с ней по-настоящему справиться, а не просто временами пытаться игнорировать. Как игнорировать и тепло в животе, и мурашки, бегущие от плечей к кистям рук при взгляде на Снейпа. Тебе кажется. Расслабься. Не фантазируй. И вообще - это злость. Ничто иное, как злость и обида на очередную ложь. А тепло в желудке просто от вкусной еды, от сытости. А мурашки - от давления в подземельях. И как по-настоящему справиться с этим давлением, тебе неизвестно. - Я правильно понял, проверяя твою голову, что дело в уничтоженном хоркруксе? Ты киваешь. Тянутся минуты без ответа. Снейп сидит рядом, смотрит в пол, и вдруг поднимает на тебя глаза: - Можно попробовать переключить тебя на что-то. И не на один вечер, а на более долгий срок. Несколько. Десятков. Секунд. Ты. Соображаешь. И облегченно расслабляешь плечи: - Так это не я, это вы меня еще и Приворотным к себе подбираете… Несколько. Секунд. Ты. Соображаешь. Что. Ошибся. А дальше не соображаешь ничего. *** Снейп говорит, это временная мера. Это не панацея. Это неплохое совпадение. Это удача. Ты же думаешь, что тепло в животе при виде Снейпа нужно назвать как-то иначе, не удачей или неплохим совпадением. Ты думаешь, что вы никогда не сойдетесь в названиях, в том, что чувствует он, а что - ты. Он опять приносит себя на алтарь жертвы, потому что иначе не может. Он говорит, что будет рядом, сколько понадобится. Ты сначала не веришь, отрицаешь, пытаешься что-то врать - но ты ему открытая книга. Только один из вас может хорошо врать другому. Какое-то время ты будешь занят этим чувством. Живым, волнительным, таким неуместным и "удачным". А параллельно как-нибудь воспитаешь в себе нечто, что позволит тебе жить дальше, когда чувство пройдет, Снейп отпустит - он же сделает это, правильно? - и ты уйдешь, еще не знаешь, куда, но куда-нибудь подальше отсюда. Тебе нужно что-то внутри, говорящее, что ты не одинок, даже когда один. Как-нибудь, наверное, справишься. Откуда-нибудь оно да произрастет. Уже навсегда. Прочнее железа. Важнее любого человека. Даже того, что ты всю жизнь считал частью себя. Ты лежишь, обнимаешь Снейпа за шею, легко поглаживая хорошо затянувшиеся шрамы, и на его выдохах думаешь про неизменно бегущее время. Время, у которого нет выбора и не будет. Про то, что твою голову, твой живот, твои колени - всего тебя - тиски времени сдавливают чуть милосерднее, чем несколько недель назад. Ты думаешь про себя, что выбор имеет, даже если всеми силами его не замечает.