```

кислотным дымом в легкие заката, застынет коркой лед в глазах души. без жизни, в пустоте, исчадье ада, перекрывает горло шепотом ”дыши. воткни свой нож в лучах росинок, и капни слезкой на распухший шрам. не исчезай в болотистых трясинах, самоубийство - стыд тебе, и срам. все хорошо, сдаваться нет причины, холодный, словно кружка капучино, застывший, словно чай в квартире снова, репит. и в поисках чужого дома растрать себя, и докажи. не погибай в правдивой лжи. и разве боль не будет вспять? а ты мне ноешь тут опять.” и в образе свечей, что светят, но теплоты от них нема, ей повезет, быть может, встретит на повороте страшная зима, ее, иссякшую такую, плевательскую, молодую, красивую, но с тупизной, постигнет этот лютый зной, когда в жаре ни капли пота, лишь только горе, страх и боль. и пустота. одна забота: сейчас она вживалась в роль. и я не хуже, я киваю, и улыбаюсь ей в ответ. плевать. и взглядом ей кидаю последний свой ”пока-привет”. и в одиночестве куплетов, заслушанных до боли слов, вновь ядом душу отравляю, прям как есенин. вот таков на вкус предательский маневр. но я не падла: помолчу. как будто против меня сговор, и в стенах серых закричу. я заглушаю этот голос, что ядовитым ”хорошо” марает мне изнанки краску, ну, а предание свежо: ”забыть. жалеть. забыть и ласку, подставить струны под поток огня, спасать себя молчанием сказки, и жизнь хорошей мыслею пленя, душить, в хорошем смысле слова, искать забытый, эфемерный тон, и, как бы не было сурово, страданий сдерживая стон, держать себя в руках все время, глушить ту мерзкую печаль”. бредовое, тупое бремя. мне просто себя очень жаль. к себе: забудь оковы речи тяжкой, ты, дурачок, своей живешь. пускай все кончится затяжкой, зато ты сам себе не лжешь.