Часть 1

      Снег начинает идти утром в канун Рождества. Первые хлопья появляются, когда Гермиона возвращается с утренней пробежки. Сбросив кроссовки и повесив куртку в прихожей, она идет к окну, вытаскивая палочку из скрученного на макушке пучка, чтобы посмотреть, как они падают.       Снежинки искрятся в утреннем свете. Запыхавшаяся Гермиона наблюдает за ними, все еще переводя дыхание и растирая ладошки в попытке отогреть кончики пальцев. Яркий огонь оживленно потрескивает в камине. Холод не проникает в тепло гостиной, в углу которой стоит маленькая рождественская елка, увешанная шарами, мишурой и сверкающими украшениями из волшебного стекла, превосходно сочетающимися друг с другом. Аромат сосны и кедровых венков наполняет воздух, соединяясь с запахом корицы и апельсинов с гвоздикой.       В коттедже царит тихий уют, сопряженный с ощущением новизны в комнате: голые стены, произвольные пустые участки на столах и над камином, как будто поверхности все еще дожидаются подходящей безделушки, которая обретет здесь свое место и наполнит дом. Книжные стеллажи практически набиты битком, но рядом на полу по-прежнему стоят коробки. Несколько полок заняты определенными изданиями в двух экземплярах, попарно ожидающими, пока их непосредственные обладатели договорятся, чью копию следует оставить.       Это дом, только еще не полностью обустроенный.       Гермиона закрывает глаза, наслаждаясь спокойствием, пока не слышит мягко приближающиеся шаги, останавливающиеся рядом. Она распахивает глаза и еще мгновение смотрит в окно.       — Смотри, снег пошел, — говорит она.       — Я заметил, — весь ответ, который дает Драко, вкладывая кружку чая в ее холодные руки. Она прислоняется спиной к его груди, и несколько минут они безмолвно наблюдают.       — Когда я была маленькой, то грезила о белоснежном Рождестве, — произносит она. — Было бы немного похоже на сказку, если бы на наше первое Рождество выпал снег.       Она поднимает на него взгляд. Черты его лица заостренные, как граненое стекло, и уголок рта изгибается, когда он смотрит на нее в ответ. Она отводит левую руку назад и находит его, переплетая их пальцы, и притягивает его руку к своей талии. Он кладет подбородок ей на макушку и медленно водит большим пальцем взад-вперед по ее обручальному кольцу, как будто он еще не совсем привык, что оно там есть.       — Может быть, он продержится, — говорит она несколько минут спустя. ***       — Чем ты занимался в детстве, если вас заносило снегом? — спрашивает она, нарезая овощи.       Драко стоит в нескольких футах от нее, подготавливая телячьи голяшки, абсолютно равнодушный к погоде, в отличие от Гермионы, которая полдня не отлипала от окон. На его бедрах повязан фартук, а рукава аккуратно закатаны до локтей. Его волшебная палочка покоится на полке, пока он разворачивает бумагу для мяса, придирчиво осматривая каждый лист.       — Заносило снегом? — он поднимает глаза.       Она кивает.       — Ну, знаешь, когда не можешь передвигаться, потому что на улице так много снега, что это становится небезопасно.       Его брови нахмурены, и он выглядит слегка смущенным, как случается всегда, когда всплывают «культурные» различия между ними.       — У волшебников обычно нет такой проблемы. Летучий порох, аппарация, портключи, как правило, есть какой-то способ перемещения, независимо от погоды.       Гермиона молчит, задумчиво пережевывая кусок морковки.       — О, конечно. Полагаю, всегда есть способ при наличии волшебной палочки.       Она кладет морковь в миску, рядом стоит еще несколько таких же, с кубиками лука, сельдерея и подготовленными травами, проверяет, все ли однородно нарезано, прежде чем повернуться и налить себе бокал вина.       Она присаживается на край кухонного стола, наблюдая, как Драко начинает формировать и перевязывать телятину кухонным шпагатом.       Это один из первых праздничных вечеров, когда они остаются только вдвоем. Между рождественскими приемами, вечеринками отделов в Министерстве, министерским балом, небольшими сборищами и визитами друзей из других частей Европы всегда что-то происходило. Блейз Забини приехал из Италии, Чарли вернулся из Румынии, а Луна только что завершила свою экспедицию в Южную Америку.       Их социальные круги еще толком не перемешались, из-за чего их праздничный календарь оказывается более насыщенным, чем кто-либо из них хочет.       Они условились, что сочельник будет принадлежать только им, а на Рождество они вернутся в социальные цепи вплоть до Нового года. Гермиона уже в ужасе от предстоящего.       Она отгоняет эту мысль и вместо этого сосредотачивается на разворачивающейся перед ней картине.       — Я знаю, что постоянно твержу об этом, — произносит она через минуту, — но мне все еще кажется нереальным, что ты готовишь.       Он поднимает бровь.       — Я должен был чем-то заниматься, находясь под домашним арестом без волшебной палочки, а не просто упиваться страданиями, как некоторым нравится утверждать.       Гермиона неделикатно фыркает.       Он бросает на нее взгляд.       — К тому же это окупилось мне сполна, не правда ли?       Улыбка играет у нее на губах, пока она покачивает бокалом.       — Разве?       — Да. Некая Невыразимая всезнайка была весьма впечатлена тем открытием, что руки, за разглядыванием которых ее частенько ловили, способны на большее, чем варить для нее зелья.       — Неправда… — она задыхается и краснеет. — Это были мои материалы и моя лаборатория, я должна была убедиться, что ты готовишь все надлежащим образом.       — Конечно-конечно, ты вела себя соответствующе прилежному научному сотруднику, каким ты и являешься, — говорит он, насмешливо салютуя. — Ты просто пристально следила, чтобы украсть мои секреты зельеварения.       — Я их не крала, — говорит она, хмурясь. — Причина, по которой тебя туда пустили, заключалась в демонстрации твоего метода стабилизации волчьего зелья. Я не сидела рядышком… пялясь на тебя.       Драко не отвечает, но тень улыбки, таящаяся в его чертах, сама по себе достаточно обличительна.       Она притворяется, что ничего не замечает, вдыхая и чинно отпивая вино.       — Не могу поверить, что не догадалась раньше, что ты черпаешь приемы из магловской кулинарии.       Он выпрямляется, вздыхает и на секунду устремляет взор в потолок.       — Не могу поверить, что потратил больше года, пытаясь очаровать тебя своей личностью и искусностью зельеварения, а оказалось, все, что нужно было сделать — это сказать: «Я знаю об этом, потому что увлекаюсь готовкой. Давай я как-нибудь приготовлю тебе ужин».       Гермиона оскорбленно вспыхивает и делает большой глоток вина.       — Ты говоришь так, как будто после твоего предложения приготовить мне ужин, я немедленно бросила тебе свои трусики, — суровым тоном, наконец, произносит она.       — Ну что ты, — Драко подавляет усмешку. — Насколько я помню, это заняло три приема пищи…       — Четыре. Это случилось только на четвертый раз, — заявляет она, пытаясь скрыть румянец за бокалом вина.       Его левая бровь изгибается, а глаза хитрые как у лисы.       — Не припомню, чтобы притрагивался к тому блюду до следующего утра. Это считается? Не уверен…       У нее загораются уши.       — Тебе пришлось приготовить его, так что да, это, безусловно, сыграло свою роль, следовательно, этот раз считается четвертым. В любом случае, — она прочищает горло, — я согласна, что тебе стоило начать с приготовления пищи.       Он заканчивает посыпать мясо специями и вытирает руки.       — Ну, как бы я ни был рад пропустить год, когда я безответно сох по тебе, убиваясь в лаборатории в надежде произвести на тебя впечатление, вероятно, это было необходимо. В конце концов, если бы я пригласил тебя на ужин к себе домой слишком рано, ты могла бы подумать, что я пытаюсь выманить тебя из Министерства, чтобы убить.       Беззаботное настроение Гермионы тотчас исчезает, заставляя ее перемениться.       — Не говори так. У меня никогда не возникало подобных мыслей. Рону не следовало так шутить.       Драко усмехается себе под нос, прежде чем берет себя в руки и отмахивается.       — Все в порядке. Мы с Уизли теперь ведем себя цивилизованно, помнишь? Буквально вчера мы целый час играли в дартс.       Его голос беспечен, но она узнает затаенное выражение в его глазах. Так он выглядит в те моменты, когда они слишком долго находятся где-то далеко от комфортной для него обстановки. Это снедает его, накапливаясь от одного вечера к другому, чтобы позднее всплыть на поверхность. Скрытое переутомление от того, что тебя лишь терпят.       Ее горло сжимается, и она внимательно рассматривает его.       — Ты же знаешь, Драко, нам не обязательно завтра идти. Если ты…       Он напрягается, и выражение его лица тотчас становится закрытым.       — Мы уже пообещали, — говорит он, откладывая телятину в сторону и доставая чугунную сковородку, чтобы поставить ее на плиту. — Все будет в порядке. Мы прекрасно проведем время.       Сковорода раскалилась почти до предела, а он до сих пор ничего больше не сказал, развернувшись и начав обжаривать телятину. Мясо издает резкие, шипящие звуки, которые наполняют воздух по мере того, как оно подрумянивается.       Она задумчиво глядит на Драко, поглаживая ножку бокала.       — Возможно, поутру. Как только мы закончим с завтраком и подарками… я не против… мы могли бы отправиться в Мэнор…       — Я уже сказал матери, чтобы она не ждала нас, — перебивает он.       Он втягивает воздух, по-прежнему не поднимая глаз.       — Рождество — твой любимый праздник, поэтому мы проведем его с твоими друзьями.       Он произносит это ровно, с ноткой неоспоримости. Его каменное лицо предельно ясно дает понять, что он не хочет продолжать этот разговор.       Гермиона делает глубокий вдох и наблюдает, как он откладывает обжаренные голяшки в сторону и добавляет в сковороду нарезанные ею овощи.       Тишина давит. Угнетает. Стремясь насилу преодолеть непреклонное социальное неравенство, они не взяли в расчет, насколько это окажется изматывающим; что большую часть времени наедине они в конечном итоге посвятят восстановлению от всего этого.       Она тихо вздыхает и бросает взгляд в окно, обнаруживая, что снегопад затих, осталась лишь парочка рассеянных в воздухе хлопьев. Она ставит бокал и на минуту подходит к кухонному окну, прежде чем повернуться.       — Тебе нужно с чем-нибудь еще помочь?       — Думаю, я справлюсь, — тон Драко остается отстраненным.       — Мне нужно пойти кое-что проверить. Я скоро вернусь.       Она натягивает куртку и шарф, прежде чем сунуть ноги в ботинки. Мир снаружи искрится в морозной свежести. Снег устроил небольшой переполох, но все вокруг едва припорошено. Она выдыхает, наблюдая, как пар изо рта поднимается, словно облако. Протягивает руку в варежке и ловит одну из последних падающих снежинок. Закатное солнце пробивается сквозь облака над головой.       Она заходит в палисадник, а затем оборачивается и видит, что Драко смотрит на нее из окна. Его брови немного нахмурены, что большинство восприняло бы как угрюмость, но она знает его достаточно хорошо, чтобы распознать тщательно скрываемую неуверенность в выражении его лица.       Она улыбается и машет рукой, стараясь подбодрить. Он нерешительно машет в ответ, но продолжает смотреть, пока она не поворачивает и не скрывается за углом дома.       Она возвращается внутрь спустя пятнадцать минут.       Духовка включена, кухонные поверхности очищены, а все ножи и сковорода убраны на специально отведенные для них места. Драко стоит у раковины, открывает устриц.       Она замирает в дверном проеме, наблюдая за ним в обрамлении зимнего света. Она склоняет голову набок, снимая шарф. Его бледные пальцы вставляют нож между створок раковины, прежде чем он резко поворачивает запястье.       — Все в порядке там? — его голос до сих пор отстраненный.       — Да, просто хотела кое-что проверить, — говорит она, подходя к нему.       Если он не прервется и не наклонится к ней, то ей не хватит роста, чтобы поцеловать его в щеку. Поэтому она оставляет ставший привычным поцелуй на его плече.       Это одна из тех мелочей, которые развивались вместе с их отношениями. Когда он угрюм и замкнут, это то, что возвращает его к ней. Так она напоминает ему, что никуда не уйдет. В первый раз она действовала импульсивно, стараясь вывести его из задумчивости, и когда это сработало, то в следующий раз она повторила то же самое. Теперь это привычка; одна из тех вещей, которые говорят обо всем без слов.       Руки Драко замирают посреди движения.       Он поворачивается и целует ее прямо в макушку.       Ритуал завершен.       — У тебя снежинки в волосах, — произносит он. Случайное, небрежное замечание, но суть в интонации его голоса. Скрытое давящее напряжение исчезло вместе с беспокойством, занимавшим его разум, и он вернулся к ней.       Она встречается с ним взглядом, когда протягивает руку, чтобы их стряхнуть.       — Пока я была на улице, снова пошел снег, так что, может быть, у нас будет то белоснежное Рождество, о котором я мечтаю.       Она запрыгивает на край столешницы и снова принимается наблюдать за ним.       Он готовит точно так же, как варит зелья, и она знает это, потому что все время наблюдает за ним. Это дотошное внимание к мелочам, изумительная точность глазомера. Она любила смотреть на него в лаборатории, но интимность приготовления пищи ни с чем не сравнится. Никто другой не утруждает себя магловским способом готовки. Приложенные усилия кажутся нецелесообразными. Приготовление вручную — это для зелий, зачем тратить время, когда хозяйственные чары сделают всю работу за тебя?       Поэтому приготовление пищи — то, что Драко делает только для нее.       Несколько минут спустя он кладет нож и смотрит на нее пронзительным взглядом.       — Ты собираешься вот так прикусывать губу все время, пока я работаю?       Зубы Гермионы мгновенно выпускают нижнюю губу, в то время как она с виноватым видом отрывает взгляд от сухожилий на его предплечьях, которыми любовалась.       — Я наслаждаюсь видом, — она повелительно машет рукой. — Продолжай.       Он опускает взгляд, выжимая дольку лимона поверх устрицы в своей руке, прежде чем делает шаг к ней. У нее перехватывает дыхание, и она ерзает, когда он останавливается напротив, достаточно близко, чтобы его брюки касались ее коленей.       Он пристально смотрит на нее из-под полуприкрытых век, не сводя взгляда с губ.       — Открой рот, — спустя мгновение произносит он.       Она вдыхает вместе с тем, как ее губы медленно приоткрываются.       Он прижимает раковину к ее нижней губе.       — Втяни. Дважды прожуй. Проглоти, — говорит он, словно это не сотая устрица, которой он кормит ее с рук.       Несмотря на это, она все еще краснеет, когда он наклоняет раковину.       Холодная скользкая устрица проникает ей в рот, солоноватая и более выразительная по вкусу, благодаря лимонному соку. Он не сводит с нее глаз, пока она жует и медленно проглатывает.       — Хорошо? — интересуется он, склонив голову набок.       У нее пылает лицо, когда она кивает.       — Очень… свежо.       Его челюсть дергается, и он с мученическим видом устремляет на нее взгляд, резко опустив плечи в раздражении.       — Свежо? Это все, что ты можешь о них сказать? Ты до сих пор не можешь признать, что они тебе нравятся?       — Я… — начинает она, а затем опускает глаза, стараясь выглядеть застенчивой, словно это не сотый их спор об устрицах, — больше не ненавижу их.       Он начинает дуться.       — Как ты можешь не любить устриц?       Она с трудом сдерживается, чтобы не рассмеяться, когда он стоит и сердито смотрит на нее. Вот это Драко, которого она знает, а не тот, который замыкается в себе в защитной реакции.       — Прости. Я знаю, что это важно для тебя, но ты не сумеешь мне привить любовь к устрицам. Они слишком холодные и склизкие, я не могу справиться с текстурой, а вкус просто какой-то…       Она делает неопределенный жест рукой, поглядывая в окно. Снова начинает идти снег: большие, похожие на перья хлопья, кружась, падают с сумеречного неба.       Драко вздыхает и откладывает раковину в сторону.       — Тебе не обязательно их есть. Ты же сама сказала купить устриц. Если бы я знал, что они тебе по-прежнему не нравятся, то не стал бы…       Гермиона выпрямляется.       — Я больше не испытываю к ним неприязни, — быстро произносит она. — И, что более важно, я не возражаю против того, как ты кормишь меня ими, пытаясь убедить меня полюбить их. — Она смотрит на него сквозь ресницы. — Вот почему я сказала, что мы должны их купить. Меня запросто можно было бы уговорить съесть, по крайней мере, еще несколько штук.       Драко замирает, и его глаза вспыхивают на долю секунды, прежде чем руки находят ее колени, сводя их вместе, вопреки приближению его тела. У нее перехватывает дыхание, а сердцебиение учащается.       — Серьезно? — он способен вытворять с ней самые неподобающие вещи своим голосом. Быстрая волна тепла пробегает у нее по спине, когда она слегка кивает.       — Ты ведь в курсе, — говорит он безжалостным тоном, — что есть и другие вещи, которыми я могу накормить тебя, которыми я с удовольствием тебя накормлю.       Она в курсе, но ей ужасно нравится, насколько всерьез он воспринимает свойства, приписываемые сырым устрицам.       — Конечно, — шепчет она.       Его голова наклоняется ближе, и ее губы изгибаются в улыбке, стоит их ртам встретиться.       Его длинные пальцы скользят вверх по ее ногам, раздвигая их, подтягивая Гермиону к краю столешницы, пока его бедро почти не прижимается к ее центру.       Он целует ее, а затем неспешно отстраняется ровно настолько, чтобы ее видеть. Их носы едва соприкасаются, когда они всматриваются друг в друга. Его рука поднимается, чтобы погладить ее по щеке.       — Жена, — с благоговением произносит он. — Моя жена.       Мурашки пробегают по ней.       — Мой муж, — отвечает она.       Он выдыхает, его пальцы сжимаются на ее подбородке и бедре, когда он опускает голову, прислоняясь к ней лбом.       — Блядь, — говорит он. — Не думаю, что когда-либо привыкну слышать, что ты меня так называешь.       По телу Гермионы разливается лихорадочный жар, и вовсе не из-за тепла, исходящего от духовки или огня, потрескивающего в соседней комнате.       Она цепляется пяткой за его ногу, притягивая Драко чуть ближе.       — Возможно, когда-нибудь, но я надеюсь, что это ненадолго.       Он издает тихий смешок, отдающийся в ней вибрацией.       — Знаешь, — тембр его голоса низкий, а его крепкое тело прижимается достаточно близко, чтобы она начала выгибаться, стараясь сохранить вертикальное положение. — Было очень дальновидно с твоей стороны настоять на кухонном столе.       — Да… это была хорошая идея, не так ли?       Его пальцы с внешней стороны ее бедра скользят на внутреннюю и далее наверх, а Гермиона едва ли дышит к тому моменту, когда его рука забирается под одежду, и он прикасается к ней.       Он тяжело выдыхает ей в плечо.       — Блядь. Ты такая мокрая.       Гермиона не способна облечь свой ответ в слова. Она прикусывает губу, но это не подавляет стон, который из нее вырывается, стоит ей податься бедрами к нему навстречу и прижаться к кончикам его пальцев.       — Какое счастье, что мы остановили свой выбор на оссобуко, — продолжает он глубоким, греховно низким голосом, толкая ее на стол и стягивая джинсы с бедер. — Это дает мне уйму времени. ***       — С Рождеством, — говорит Гермиона на следующее утро, когда он просыпается. Она уже час сидит в постели, просматривая таблицы и исследовательскую статью, которые он, вероятно, назвал бы работой, если бы у него была достаточно ясная голова, чтобы заметить и пожаловаться.       Жаворонок — это не про него.       На самом деле, вероятно, он был бы стопроцентной совой, если бы она позволила ему.       Он вдыхает и бормочет что-то очень отдаленно похожее на «доброе утро» и, заслонив рукой глаза, остается лежать неподвижно еще несколько минут.       Затем он издает долгий, медленный вздох.       — Во сколько они нас ждут? — интересуется он хриплым ото сна голосом.       Гермиона бросает свиток на прикроватную тумбочку и поворачивается к нему.       — Нас замело.       Наступает долгая пауза, и он убирает руку от лица, чтобы посмотреть на нее затуманенными глазами.       — Нас что?       — Занесло снегом, — настолько непринужденно, насколько возможно, повторяет она. — Ночью была метель.       Драко выглядит таким обескураженным, что она почти видит, как он силится вспомнить, есть ли у слова «метель» еще какие-то определения, которых он не помнит.       Она указывает на окно, и Драко приподнимает голову для того, чтобы увидеть окутанную пеленой сельскую местность. С карнизов свисают длинные сосульки, а садовая ограда почти утонула в сугробах.       — Видишь? Так что мы не сможем никуда отправиться на Рождество. — Она смиренно пожимает плечами.       — Не сможем? — Драко кажется совершенно сбитым с толку.       — Нет, — качает головой она. — Наш камин еще не подключен к каминной сети, а аппарировать у нас не получится, потому что, кажется, мы потеряли наши волшебные палочки.       Он моргает и хмурит брови.       — Мы… мы что?       Гермиона сдерживает улыбку. Утро для него действительно не лучшее время. Было бы куда забавнее, если бы он мыслил достаточно ясно, чтобы это оценить.       Она невинно пожимает плечами.       — Уверена, они где-то есть, но, похоже, куда-то запропастились. Так что мы с тобой застряли дома. Рождество будет принадлежать только нам двоим.       Она склоняется над ним и зачесывает его волосы назад.       — Ты можешь вернуться ко сну. Тебе еще не нужно вставать.       — Ладно, — пусть он все еще крайне растерян, но зато благодаря усталости довольно сговорчив.       Он обнимает ее за талию и через несколько секунд снова засыпает.       Через час он встает и забредает на кухню, она в это время разогревает выпечку в духовке и жарит колбаски.       Он нацепил халат, его волосы взъерошены и спадают на глаза, но сейчас он выглядит вполне вменяемым. Он наливает себе чашку чая и пристально наблюдает за Гермионой, пока пьет его стоя.       — Значит, — говорит он наконец, — мы потеряли наши палочки.       Гермиона кивает, не отрывая взгляда от плиты.       — И нас «замело».       — Да. Почти невероятное стечение обстоятельств, тебе не кажется?       Воцаряется оглушительная тишина, нарушаемая только звуком шипящего жира.       Наконец Драко вздыхает.       — Что конкретно делают маглы, когда их заносит снегом?       Она пожимает плечами и поднимает на него глаза.       — О, ничего необычного: решают головоломки, читают, утепляются и идут гулять по снегу, ютятся перед огнем, чтобы согреться, и пьют много горячих напитков.       Он глядит на нее прищуренными глазами, пока она не заканчивает готовить завтрак. После трапезы они обмениваются подарками. Гермиона дарит Драко набор японских ножей, и он, нахмурившись, идет в их комнату, откуда возвращается с завернутой книгой, которую, без сомнений, он купил для себя, но она с восторгом принимает ее.       Большинство полученных ими подарков — это книги. Казалось, все послали им разнообразные книги.       За исключением Люциуса и Нарциссы, которые подарили им вазу эпернэ.       Драко взгромождает вычурное серебряное чудовище на кофейный столик и в отчаянии закрывает глаза рукой, в то время как Гермиона откидывается на спинку стула, оценивая его.       — Очень замысловато, — подытоживает она несколько минут спустя, пытаясь представить ее в центре стола, за которым с удобством могут разместиться только четверо или шестеро без удобства. Самый намеренно бесполезный подарок, который она когда-либо видела.       — Она будет лучше смотреться, если мы выбросим ее в реку, — произносит Драко.       Они отказываются от этой затеи, потому что есть вероятность, что когда-нибудь родители Драко наведаются в их «маленький причудливый домик», чтобы посмотреть, достаточно ли образована Гермиона, чтобы разобраться, что делать с эпернэ. Они прячут ее в дальнем углу на чердаке, а затем утепляются и отправляются на прогулку, чтобы полюбоваться рекой в качестве утешения.       В некоторых местах снег доходит Гермионе выше колен, мягкий и пушистый, идеально подходящий для игры в снежки. После того, как они прогулялись вдоль реки и вокруг близлежащего поля, она убеждается в качестве снега, слепив снежок размером с квоффл и попав им Драко в голову.       В отместку он гонится за ней по полю и опрокидывает в сугроб. Попытка сбежать приводит к небольшой борьбе. Ко времени возвращения в коттедж они насквозь мокрые от тающего снега и ужасно дрожат.       — Знаешь, — говорит он, топая ногами, чтобы сбить снег с ботинок, и с жалобным видом поглядывает на Гермиону. — Мы бы согрелись за считанные секунды, будь у нас наши волшебные палочки.       — Да, — соглашается Гермиона, тяжело дыша и неуклюже пытаясь развязать шнурки на ботинках окоченевшими пальцами, — как жаль, что мы их потеряли. Нам придется придумать другие способы согреться.       Драко невнятно бормочет что-то себе под нос, стягивая зубами перчатки и помогая ей снять пальто.       Под одеждой полным-полно снега. Они оставляют груду вещей лежать в прихожей и направляются к камину, чтобы устроиться перед ним в обнимку.       — Видишь? Нам даже не нужна магия, — говорит Гермиона, спиной вплотную прижимаясь к его обнаженной груди в попытке поглотить больше тепла его тела и плотно укутывая их обоих большим стеганым одеялом.       — Не нужна, — его тон сух, как поджаренный тост. — Ведь это столь же удобно, как и магия.       Гермиона игнорирует его недовольство и льнет ближе.       — Какая удача, что у нас в камине горит Негасимое пламя, иначе мы были бы в полном дерьме, — говорит он.       — Не обязательно, — отвечает Гермиона, и в ее голосе сквозит лукавство. — Есть несколько способов согреться в суровую погоду без магии. То, что мы делаем прямо сейчас, на самом деле является методом сохранения температуры тела для предотвращения переохлаждения и обморожения.       — Неужели? — в голосе Драко кроется любопытство.       Она загадочно приподнимает уголок губ.       — Я могу показать тебе несколько других известных мне способов, если тебе интересно.       Ее рука медленно скользит вверх по его бедру, и она чувствует, как у него перехватывает дыхание.       — Ну, допустим, — в его голосе уже меньше недовольства отсутствием магии.       Она поворачивается так, чтобы оказаться лицом к нему.       — Что ж, — выпрямляется она, — для начала нужно сделать то, что мы сейчас и практикуем: укрываемся от непогоды, снимаем мокрую одежду и делимся теплом, оставаясь близко друг к другу.       Его глаза мерцают.       — Насколько близко?       — Боюсь, очень близко, — она шевелится под одеялом, придвигаясь ближе, пока не оказывается у него на коленях, оседлав его, ноги обхватывают его бедра, руки у него на плечах, а их лица почти соприкасаются.       — Таким образом, — ее дыхание учащается, — мы делимся теплом наших тел. Согреваемся оба. Видишь?       Его рука медленно надавливает ей на поясницу, притягивая ее ближе.       — Мм. Да. Очень практично. Я прекрасно понимаю, — говорит он, когда ее бедра прижимаются к его.       — Затем, — она смачивает губы, прерывисто вдыхая, — может потребоваться снять всю оставшуюся одежду. Кожа к коже теплее всего, знаешь ли. Для выживания.       Драко одобрительно мурлычет.       — Верно, — он стягивает ее шелковый топ через голову, а затем пальцами отводит локоны с глаз. — Хорошо, что у тебя есть я для тепла тела. Что это на тебе было? — Он бросает топ через плечо. — Если мы собираемся терять наши волшебные палочки каждый раз, когда внезапно возникают метели, мне придется начать одевать тебя во фланелевую одежду. Кто купил тебе что-то настолько бесполезное?       Она тихонечко посмеивается.       — Раньше у меня было очень практичное нижнее белье, а потом кто-то распутный все его заменил.       — О, замолчи, — он медленно проводит руками по ее обнаженной коже, а затем опускает Гермиону на спину, пока она не оказывается под ним, тогда он стягивает с нее трусики, а она избавляет его от боксеров.       Он нависает над ней, стоя на коленях, едва ложась на нее своим весом, опираясь на предплечья так, что они обрамляют ей голову, в то время как он смотрит на нее.       — Ладно. Обнаженные. Кожа к коже. Что дальше?       Она закусывает губу.       — Ну, в суровых погодных условиях важно не только согреться, но еще и сохранить тепло. Важно бодрствовать и поддерживать частоту сердечных сокращений на высоком уровне, чтобы сохранить температуру нашего тела. Например…       Ее пальцы блуждают между ними, пока Гермиона не нащупывает его, уже крепко прижатого к ее бедру, и она замечает, как ускоряется его пульс. Она медленно скользит рукой вниз, прежде чем повести наверх. Его голова опускается. Он утыкается лицом ей в плечо, издавая стон, его бедра подаются к ее руке, а тело прижимается к ней. Жар затопляет ее.       — Теплее, правда? — с придыханием спрашивает она.       — Да-а, — он звучит напряженно, пальцы путаются в ее волосах, стоит ей продолжить его трогать. Быстро потянуть, неторопливо огладить, медленно водя большим пальцем по месту, где она знает, он наиболее чувствителен, и почувствовать, как все его тело содрогается.       Одна из его рук скользит вниз, чтобы сжать ее грудь, большой палец очерчивает сосок так, что у нее резко перехватывает дыхание, а в области таза вспыхивает жар.       — Мы должны действовать очень медленно, — она старается говорить ровным голосом и сдерживает стон. — В целях поддержания тепла…       Ее голос обрывается на вздохе, когда он ласкает ее именно так, как, он знает, ей нравится.       Она отстраняет его руку и толкает его вниз, чтобы оказаться сверху.       — Ты не можешь просто произвольно лапать меня, — заявляет она с притворной строгостью. — Я должна показать тебе, как это делается. Для этого есть особая техника.       Он прищуривает свои серебристые глаза, глядя на нее снизу вверх, бледная кожа и волосы позолочены светом огня.       — Да. Все это представляется необычайно научным.       — М-м-гм, — протягивает она, целуя его, прижимаясь к нему всем телом, проводя пальцами по его шее. Она покусывает его ключицы, наслаждаясь тяжестью его рук на спине. Ее плечи невольно выгибаются при скольжении его пальцев вдоль ее позвоночника.       — Где ты этому научилась? — спрашивает он, когда она спускается поцелуями по его торсу, покусывает его, проводит пальцами по коже, ощущая неровности шрамов, пересекающих его грудь. — Есть ли кто-то, к кому мне нужно ревновать?       Она хмыкает.       — Я импровизирую. Большую часть.       — Ах. Очень хорошо. Просто уточняю…       Ее рот достигает его бедра. Она устраивается своим телом между его ног, проводя рукой по бедру, в то время как ее язык очерчивает косые мышцы его живота, и он издает бессвязный стон, сдавливая ее плечо, когда его член нетерпеливо дергается. Она игнорирует его, прикасаясь к нему где угодно, но не здесь.       — Медленно, помни, — почти шепчет она. — Очень медленно.       Наконец, она обхватывает его пальцами и проводит языком снизу вверх. Он стонет и закусывает губу, стоит ей продолжить. На его шее проступают жилы от напряжения, и из него вырывается гортанный вздох. По ней стремительно, подобно электрическому разряду, пробегает горячая дрожь. Она сохраняет неторопливый темп, легко скользя по его коже пальцами другой руки. Когда костяшки его пальцев врезаются в одеяло так сильно, что ей кажется, будто он может порвать его, она, наконец, размыкает губы.       Он задерживает дыхание и не двигается, когда она берет головку в рот, его взгляд настолько горячий, что может оставить ожоги.       Его грудь вздымается, и она чувствует пульсацию, когда проводит кончиком языка по всей его длине.       — Ох, бля-я-ядь, — его живот с проступающими от напряжения мышцами подрагивает, его рука сжимается в кулак, стягивая ее волосы, а затем отпуская, когда он запрокидывает голову назад, с шипящим звуком резко выпуская воздух наружу. Она опускает голову ниже, сворачивая язык, предвкушение растекается по венам и коже, когда она расслабляет челюсть, принимая его глубже. Максимально глубоко, прежде чем начать движение вверх, проводя кончиком языка по уздечке.       Она вдыхает, а затем повторяет движение. Он стонет, и его рука находит ее лицо, кончики пальцев скользят по изгибу ее подбородка, тянут, направляя, не принуждая, но отчаянно умоляя, пока его большой палец поглаживает ее щеку.       — Да… вот так. Блядь, идеально. Ты идеальна.       Она сосет до тех пор, пока ее щеки не впадают, позволяя ему управлять темпом, помогая себе кулаком там, где не может достать ртом. Он подергивается на ее языке, проскальзывая к задней стенке горла. Она слегка увеличивает темп, наблюдая за ним. Его глаза затуманены, а губы шевелятся, как будто ему не удается сформулировать слова, которые он хочет произнести.       Его большой палец продолжает медленно потирать впадинку на ее щеке, а его дыхание становится все более и более прерывистым.       — Все. Достаточно, — его голос звучит грубо и хрипло, когда он резко отстраняет ее от себя. — Я думал, что мы принимаем экстренные меры, чтобы не замерзнуть насмерть.       Он подминает ее под себя и пригвождает к месту. Гермиона подавляет смех.       — Что случилось с медлительностью и сохранением тепла? — рычит он.       Гермиона смотрит на него, задыхаясь.       — Мне сейчас довольно тепло. Тебе разве нет?       Он прикусывает губу, пробегая взглядом по ее телу.       — Ты… беда, вот ты кто, — наконец говорит он.       Он закрывает глаза и с минуту очень медленно дышит.       — Думаю, ты в должной мере показала основную методику. Как насчет того, чтобы теперь я попрактиковался, а ты бы предложила конструктивную критику, — плотоядно ухмыляется он ей. — Посмотрим, смогу ли я заслужить от тебя «П».       Грудная клетка Гермионы вздрагивает от смеха.       — Итак, — произносит он, переходя к делу, — я не думаю, что в твоем методе был достаточный физический контакт. Эта позиция, — он пробирается одной рукой ей под шею, запутываясь пальцами в волосах, чтобы удержать ее на месте, — гораздо более эффективна для максимального соприкосновения с поверхностью.       Говоря это, Драко наклоняет голову так низко, что его горячее дыхание опаляет ее шею, и он неторопливо целует ее вдоль челюсти, прежде чем прикусить мочку уха. Он отодвигается от нее ровно настолько, чтобы рука могла скользнуть вниз по ее телу. Гермиона вдыхает, напрягаясь, когда его пальцы проходятся между ее грудей, а затем спускаются к изгибу талии, пока, наконец, не проникают между бедер.       Ее ноги дрожат, а сердце уже начинает колотиться. Он пристально смотрит на нее сверху вниз.       — Хочешь узнать один из моих любимых фактов о тебе? — интересуется он, кончиком пальца едва поглаживая ее складочки. У нее перехватывает дыхание.       Он снова низко наклоняет голову, пока его рот не оказывается совсем рядом с ее ухом, и это посылает поток жара сквозь нее.       — Я могу заставить тебя кончить столько раз, сколько захочу.       Резкий всхлип вырывается из горла Гермионы, а ее пульс подскакивает, как у зайца.       — Гораздо практичнее для меня быть сверху, чтобы согреть тебя, — его пальцы, запутавшиеся у нее в волосах, сжимаются ровно настолько, чтобы она выгнулась и обнажила свою шею, — потому что таким образом не возникнет риск, что попытки выжить оборвутся преждевременно. Согласна?       В ответ она издает невнятный звук.       — А теперь, — практически мурлычет он ей на ухо, — давай посмотрим, насколько я сумею тебя разогреть.       Его пальцы спускаются к ее бедрам, оглаживая их, в то время как он начинает целовать ее шею. Он медленно дразнит ее, прикасаясь к ней везде, кроме тех мест, где ей бы этого хотелось больше всего. Она выгибается под ним, ее соски твердеют до боли в предвкушении прикосновения, которого он ей не дает. Его пальцы между ее ног, кажется, гладят все, кроме того места, где она до смерти хочет их почувствовать.       Огненная спираль закручивается у нее меж бедер, пока она тщетно пытается вращать ими в поисках хоть какого-то контакта.       — О, пожалуйста, Драко, — говорит она, чувствуя, что вот-вот разлетится на части.       Он смотрит ей прямо в глаза, его лицо в нескольких сантиметрах от ее собственного.       — Хм?       — Пожалуйста, — шепчет она.       — Чего ты хочешь, любимая?       — Пожалуйста, прикоснись ко мне.       — О, тебе нравится это? — Он поднимает бровь, когда его большой палец проходит так близко к тому месту, где она действительно хочет почувствовать его, что ее глаза закатываются. — Я думал, мы просто предпринимаем надлежащие меры, чтобы пережить эту небывалую, чудовищную метель.       Несправедливо, насколько связно он может выражать свои мысли во время секса, в то время как она едва может составлять элементарные конструкции.       Она тяжело сглатывает.       — Мне уже очень жарко. Пожалуйста.       — Ты, видимо, думаешь, что, умоляя меня, получишь все, что хочешь. Что, впрочем… — его губы скользят по ее ключицам и ниже, по изгибу груди, пока он не оказывается почти на месте. Она выгибается, безмолвно умоляя. — …совершенно верно.       Его великолепный рот, наконец, с жаром смыкается на ее груди, его язык обжигающе греховен, когда прикасается к ее соску.       Она запускает пальцы в его волосы, чтобы удержать его там, и произносит вереницу проклятий; кажется, это единственные слова, на которые она способна. Ее бедра беспомощно ищут трения, но он лишь продолжает дразнить ее, пока единственным, что срывается с ее губ беспрерывным потоком, не остается слово: «Пожалуйста, пожалуйста, пожалуйста, пожалуйста».       Он отрывает рот от ее груди, оставляя ее ноющей, когда его большой палец, наконец, касается именно того места, где ей хочется.       Она вся отчаянно дрожит.       Он пристально смотрит на нее, его серебристые глаза потемнели и стали властными.       — Я хочу, чтобы ты продолжала смотреть на меня, когда будешь кончать, сделаешь это? — Он ласкает ее складочки.       Она поспешно кивает.       — Хорошая девочка, — его пальцы скользят в ее сердцевину.       Она напрягается, содрогаясь от удовольствия, как только его пальцы проникают внутрь нее, сгибаясь и прижимаясь к передней стенке, пока большой палец нежно ее поглаживает. Ее руки, все еще запутанные в его волосах, подрагивают, когда она сжимается вокруг него с задушенным всхлипом.       — Вот так, — он гладит ее нежнее. — Ты можешь шуметь, я хочу тебя слышать.       Она уверена, что он ее слышит. Она издает протяжный, почти вибрирующий крик, когда достигает кульминации, не сводя с него глаз, пока все вокруг рассыпается серебром.       Он неторопливо целует ее, пока она лежит, приходя в себя, с заходящимся в груди сердцем. Стоит ей перестать задыхаться, он отстраняется и целует ее в лоб.       — Я думаю, мне следует согреть тебя получше, — говорит он, раздвигая ее бедра и перемещаясь ниже по ее телу. Его губы боготворят ее с каждым поцелуем.       Она уверена, что планеты образовывались за меньшее время, чем тратит он, постепенно доводя ее до грани следующего оргазма. И еще одного сразу вслед за ним.       Когда он берет передышку, она практически не чувствует костей, все ее тело скользкое от пота, кудри стали влажными и прилипли к вискам. В этот момент она излучает больше тепла, чем камин.       Когда он приступает к четвертому раунду, она пытается сбежать. Он пригвождает ее к полу и прикасается к ней еще нежнее и безжалостнее, пока она не кончает так сильно, что ей кажется, будто она где-то что-то надорвала.       Она лежит под ним в луже и бормочет угрозы о том, что случится, если он сделает это снова, пока он покрывает поцелуями ее лицо.       — Думаю, мы почти оправились от нашей прогулки, — говорит он, когда она перестает задыхаться, и сдвигается, пока их бедра не оказываются на одном уровне.       Она обхватывает ногами его талию, поднимая корпус к нему.       — Как думаешь, ты способна на еще один для меня, моя сладкая девочка? — спрашивает он, погружаясь в ее сердцевину и наполняя ее с низким стоном.       О боже, нет…       Но да. Кажется, он всегда точно знает, сколько она может выдержать.       Она кивает, цепляясь за его плечи, когда он перекидывает одну из ее ног через свою руку и входит глубоко и жестко. Она издает прерывистый стон, который он заглушает своими губами, целуя ее, когда встречается с ней бедрами.       — Ты идеальна, — говорит он ей в губы и повторяет это, пока проходится поцелуями вдоль ее челюсти.       Он целует и ласкает ее в противовес своему ритму, пока она снова не достигает кульминации, отчего он издает низкий горловой стон, чувствуя, как она распадается на части, когда он внутри нее.       Потом он трахает ее. По-настоящему трахает, жестко и быстро, сила каждого толчка прокатывается по ней так, что ему приходится удерживать ее на месте, чтобы она не соскользнула с одеяла. Кончая, он стонет имя Гермионы ей в шею, его руки обнимают ее за плечи, как будто он боится, что она может ускользнуть или исчезнуть, если они не будут цепляться друг за друга.       Затем они лежат вместе, переплетаясь конечностями. В доме тихо, если не считать потрескивания очага. Свет снаружи уже растворился в темноте зимнего вечера.       Гермиона открывает глаза и крепче обнимает его, наклоняя голову, так что их щеки соприкасаются.       — С Рождеством, Драко.       В ответ его объятия едва заметно усиливаются, затем он поворачивает голову и целует ее в висок.       — С Рождеством, Жена.       Спустя минуту он приподнимается и прислоняется к дивану. Гермиона садится и устраивается с ним рядом, и он натягивает на них одеяло, обнимая ее одной рукой.       — Знаешь, — через минуту говорит он, — мы могли отправиться праздновать Рождество к Уизли, я бы не возражал.       — Знаю, — она целует его в плечо, прежде чем прислониться к нему головой. — Но ты сказал своим родителям, что мы уже договорились отметить Рождество с Уизли в этом году, потому что не хотел, чтобы я провела наше первое Рождество с людьми, которые просто терпят меня.       Она пристально смотрит в огонь.       — Я тоже не хотела, чтобы ты отправлялся туда, где чувствуешь то же самое. Мы провели более чем достаточно времени со всеми, я думаю, мы заслужили Рождество, которое принадлежало только нам.       Они оба молчат. Драко целует ее в макушку и, не говоря ни слова, берет ее левую руку, большим пальцем проводя взад-вперед по обручальному кольцу.       Она делает глубокий вдох.       — Они все смирятся. Рано или поздно. К следующему году, — она решительно кивает сама себе. — Я уверена, что все наладится. Мы заставим их смириться.       Губы Драко кривятся в усмешке.       — Ты же знаешь, они никогда не поверят, что мы не смогли появиться из-за метели.       Гермиона краснеет.       — Знаю. Я просто подумала, что это куда вежливее, чем сказать, что мы не пришли, потому что не хотели. Потерянные волшебные палочки и небывалый снегопад — звучит гораздо лучше в качестве оправдания.       Он хмыкает.       — Как, черт возьми, тебе удалось вызвать метель?       Она сжимает губы и вздергивает брови.       — Невыразимцам нельзя ничего разглашать. Однако это было очень сложно, поэтому ты должен быть впечатлен тем, что мне удалось.       — Ты никогда не перестаешь меня впечатлять. Однако в будущем, если ты не возражаешь, я хотел бы получить какое-нибудь предупреждение, прежде чем проснусь и узнаю, что моя волшебная палочка пропала. — Он кивает в сторону рождественской елки. — Я не могу отдать тебе настоящий подарок, пока не получу ее обратно, потому что он в настоящее время трансфигурирован в украшение.       Гермиона оглядывается и слегка пожимает плечами.       — Подаришь мне его завтра.       Она снова кладет голову ему на плечо.       — У меня уже есть все, что я хочу.