Часть 1

Уже несколько дней ты спишь спокойно. Не комкаешь одеяло ногами в припадке первобытного гнева, не молотишь меня руками так, будто в них зажаты ножи из закалённой в солнечном свете стали. Спишь, прижавшись ко мне доверчиво и робко, смотришь цветные сны на изнанке век. Наша маленькая смешная кошка впервые за долгое время приходит на кровать, приглаживает языком пушистые трехцветные штанишки. Тюль бросает на тебя кружевные узоры, загадочно шелестя на ветру, а ты всё спишь, и коралловая заря целует твои ресницы. Встанешь рано утром, вступив ногами в белые шерстяные тапочки, сонная, но приятно сонная, пойдёшь на кухню, позёвывая на ходу. И кошка мягко спрыгнет за тобой в надежде на угощение. Я притворюсь, что сплю, но я и так знаю, что ты делаешь, как если бы сидел в кухне рядом с тобой. Знаю тебя много лет, десять да ещё один, если быть совсем точным, и изучил твои привычки до детали, до чёрточки, как ты — мои. Распахнёшь лёгкие занавеси на окнах, впустив в кухню весенний рассвет, подразнишь кошку пакетиком с её любимой едой. Накормишь усатую, нарочито тихонько смеясь — будто не знаешь, что я не сплю, по крупицам собирая твоё долгожданное субботнее утро. Нальёшь воду в чайник, замешаешь и выльешь на сковороду омлет, колдуя со специями. Всё тебе нужно непременно пряным и острым: в ход пойдут паприка, куркума, тимьян и Бог знает что ещё, главное, что ты улыбаешься и танцуешь, глядя, как поднимается пышный завтрак на сковороде, и аромат специй балует твоё обоняние. Кошка оторвётся от еды и чихнет с укоризной, мол, хозяйка, опять ты за своё, забиваешь невесть чем вкус блюда. Сядешь есть за стол, накрыв только на себя, мол, другой — взрослый человек, сам себе приготовить сможет, либо успеет встать до срока и отщипнуть от «пирога», как обычно и заведено в семьях. Рука потянется включить любимые треки — барабаны и бубны, напевный клёкот струнных; вместо этого включишь новости, отпивая свежевыжатый сок апельсинов. Кошка снова чихнёт, в этот раз от цитрусов. Ненормальные, скажет, люди, до щекотки в носу забавные, что уж… Запах горелого вырывает меня из мечтаний. Ты никогда не пережариваешь еду, не по своей воле. Бегу на кухню, забыв и про тапки, и про кошку, метнувшуюся в сторону рысью. Еле успеваю снять с плиты опасно шкворчащую сковороду. Ты сидишь на полу, раскачиваясь из стороны в сторону колыбелью Ньютона, прижимаешь ладони к меловому лицу. — Оля? Что с тобой? — Хави. Ингви. Лофт! Идунн… Ванадис… Слова сплетаются в пугающую вязь, почти видную на свету — возьми рукой, коли не боишься. Не всякому понятна, но за этот год я выучил все слова, все имена богов, какие смог уместить в памяти. Бережно отнимаю твои руки от лица, провожу пальцами по дорожкам слёз. Ты бледна, как свет падающей звезды, и дрожишь на сквозняке. — Пойдём, милая, — лепечу я, подхватывая тебя, помогая подняться. — Пойдём, умоемся. Всё будет хорошо. Холодная вода смывает солёные ручейки с твоих щёк. Ты сидишь на бортике ванны и просишь прощения (хоть и не за что его просить), захлёбываешься фразами — они застревают в горле, как в узкой винной бутылке. Я не знаю, и не понимаю, меня ли ты умоляешь или тех, чьи имена в полубреду повторяла пару минут назад, скорчась у плиты. Я ведь всё собрал в коробки, всё упаковал так аккуратно, как только смог — привезенное из Норвегии домотканое платье, многовековые бусины, руны, вырезанные на буковых дощечках. Убрал с полки древние Эдды, саги и пряди о богах и скальдах, вынес в подвал, чтобы не было больше свинцовых снов, чтобы перестал тебя мучить бред о медовых залах, полях битв и радужных мостах. Сначала же думал, что начиталась: твоя яркая фантазия рисует перед глазами любые самые захватывающие картины, о чём бы ты ни сказала, о чём бы ни подумала. А потом понял — во всём был я виноват, от первого до последнего поступка, который развернул цепь необратимых, неисчислимых последствий. Из древнего города, что ради приличия прикинулся слегка современным, поехал в чуждую страну работать да налаживать контакты, а ты постреленком упала на хвост. Потом я вернулся, и вместе со мной вернулась твоя оболочка — но душа осталась там, в краю бескрайних лесов и рек, крадётся по заметённым листвой опушкам с хюльдрами, пьёт студёную воду из сокрытых ключей. Успел сотни и тысячи раз раскаяться, что называл тебя ласково «северянкой», пропускал через пальцы локоны цвета спелой ржи. Теперь внутри тебя не сосредоточенность деловой женщины и не ласка любимой жены. Из тебя наружу рвётся далёкий рокот боевых барабанов, лязг заиндевевшей стали, льётся песнь одинокой малиновки в сумрачном лесу. Ты уже не та, что была прежде, и не та, кем будешь вскоре, и это пугает не на шутку, Оля — как я жалею о временах, когда на варяжский манер называл тебя Хельгой!.. Должен был уделять тебе больше времени, сажать в машину и везти по норвежским петляющим дорогам в горы Телемарка, к зазубренным фьордам или по городам — Ларвик, Олесунн, Ставангер, хоть на конец света, любую деревушку назови. Но закрутился в водовороте бумаг и деловых встреч — время пылью в песочных часах дразнило меня, порой не давая даже бутерброд в рот забросить… Очаровала тебя первая же незнакомка-музыкантша на фестивале, свела с ума песнями и сейдом. И бровью не повёл, когда ты на несколько дней уехала с ней под Берген. А вернулась — сама не своя, с горящими васильковым светом очами, будто это раньше ты была сумасшедшей, ничего не зная о своих корнях, нет-нет, теперь всё встало на свои места… В шутку сказал тогда, что ты — последняя валькирия, прилетевшая из-под сводов золотой Вальхаллы. Знал бы тогда, как заморочит тебе голову носатая сейдкона! До снов, где молилась на капищах диким, давно забытым богам. До снов, уводящих на каменистые берега, пропахшие солью, золой и кровью. Где лазуритовая вода плескалась об колени, когда ты прыгала с драккара, подхватывая круглый щит, и бросалась в решающую, отчаянную атаку. Помогаю тебе снова умыться, вафельным полотенцем промокаю опухшее от горечи лицо. Разминаю сгорбленные плечи — ты часто жалуешься на боль весь последний год, пытаешься дотянуться обрезанными под корень ногтями меж лопаток… Ворочаешься в моих объятиях как сонная птица, спрятав голову под крыло. Шёпотом спрашиваю, чем ещё я могу помочь: ничем, Лёш, всё хорошо, отнеси меня только в кровать, как поплакала — так дремота навалилась теперь жуткая, будто огромный йольский кот придавил шерстяным покровом да заводит на ухо своё «мурр, муррр…». Ты быстро уходишь в грёзы, натягивая облако зимнего одеяла чуть ли не до подбородка. Лежу рядом, рассеянно гладя тебя по рекам волос. За что тебе это, чудная моя, судьбой некогда любимая? Я ведь убрал все алтари, даже меч твой заказанный схоронил — пусть не в подвал, поддавшись на уговоры, лишь в кладовую, но с глаз долой — так проще. Иногда по губам читал приглушённое «Ингви-Фрейр, Ингви-Фрейр», чувствовал в доме тонкий запах пожухлой рябины. Но твоё наваждение спадало, заменялось привычной радостью, как на смену роскошному снежному пледу приходит апрельская капель. Думал, всё стало прежним… Думал, всё стало… Забирает и меня дрёма, вкрадчиво касаясь мягкими лапами беспокойного сердца. Забирает, прежде чем пальцами чувствую отчётливый выступ на спине моей валькирии. *** За окном, беззащитным без штор, тихо урчит позёмка, недовольная, что так быстро исчезла зима, помахала вьюжным рукавом и скрылась. Просыпаюсь, когда лиловые чернила из необозримо высокой банки пролились на небесный холст. Слишком поздно. Несравнимо поздно. Твоя половина кровати давно остыла и едва примята. Я долго смотрю на маленькое пуховое перо, что лежит на подбитой подушке. Незыблемо чистое, шелестящее резными, молочно-белыми бородками. Спустя день уходит и кошка.