19. «Просто люби меня, ладно?»

      Мужская рука, на которой она так удобно расположилась, свисает с кровати. Тянет к ней свою ладошку и начинает перебирать пальцы, нежно скользя вдоль каждого. Слышит сопение за своей спиной, проводит параллель с сыном, который любит поспать вместе с ней, несмотря на возраст. Поднимает край одеяла и выскальзывает из сладкого кокона. — Не уходи, — сонный ото сна голос вызывает улыбку.       Оборачивается через плечо, наблюдает за тем, как Дан лениво потягивается на кровати, встревоженный её резким подъёмом. Полностью разворачивается, всё ещё улыбаясь, и делает шаг в сторону кровати. Падает на одно колено, упирается руками в матрас и тянется губами к щеке. Оставляет легкий поцелуй и трётся носом, не желая отстраняться. — Я никуда не ухожу, спи, ещё очень рано.       Вновь направляется к окну, занавешенному белой полупрозрачной тканью. Открывает на проветривание, тут же вдыхая ранний весенний воздух. Наполняет им легкие до краёв и возвращается под одеяло. Мигом оказывается в кольце сильных рук. Смеётся, когда пальцы начинают бегать по рёбрам. — Так спокойно с тобой, — переворачивается в его руках, пытается уложить кудри, которые то и дело падают на лицо, закрывая Дану глаза. Дёргается, услышав какой-то звон. — Что это? — Это сосульки капают, — Балан смеётся, смотря на озадаченное лицо и приподнятую бровь напротив. — Совсем как ребёнок, трусишка. — Это я ребёнок? — возмущению Кароль нет границ. — А кто сладко сопел мне на ухо? Кто пол ночи причмокивал вот так, — деловито сжимает губы и пытается изобразить картину, которую она лицезрела ночью, — а потом ещё и свернулся, словно клубочек. — Ты хочешь сказать, что наблюдала за каждым моим движением, пока я спал? — Да, то есть нет, — быстро исправляется, бегает глазами по подушкам и предательски краснеет. — Иди сюда, партизанка, — садится к нему спиной, падая на голую тёплую грудь. Трётся, как кошечка, накрывает обоих одеялом и что-то напевает на украинском.       Сейчас как никогда чувствует себя в безопасности. И смущенной. Дико смущенной. Рассматривала его лицо, морщинки, шрамы, родинки. Впитывала, как губка, каждую деталь, каждую черту. Расплакалась, осознавая, что её счастье лежит рядом. Обводила пальчиком контур губ так нежно, едва касаясь, чтобы не потревожить его сон. — Споёшь со мной? — вдруг резко обрушивает на ухо. — Что? — Я песню написал, — делает паузу, поворачивая девочку к себе лицом. — Ещё когда альбом твой дорабатывал. Вдохновился тобой и рассказами команды о самом важном боссе в мире. — Все гадости успели рассказать? — вновь поднимает одну бровь, лукаво улыбаясь. — Только самое хорошее, — целует в уголок губ, провоцируя звонкий смех. — Ну, конечно, так я тебе и поверила, — кладёт голову на плечо и тихонько добавляет: — Спасибо, что помог с альбомом. Мне всё очень понравилось. Проси, что хочешь. — Прям всё? — теперь уже его бровь летит вверх, а руки плотнее обвивают талию. — Это идёт бесплатной плюшкой к чаю в отношениях с Тиной Кароль, — заливается смехом. — Давай что-то пооригинальнее. — Бесплатной плюшкой, говоришь? — осыпает поцелуями шею, плечи и ключицы. — Да-а-ан, — тянет, с трудом ускользая от ненасытных губ, — у меня после обеда репетиция, а если ты сейчас не остановишься, то мы и к вечеру из-под одеяла не вылезем. — Тогда пошли завтракать, — целует, не давая Кароль сказать и слова. Она стонет ему в губы, обнимает за шею, и перспектива провести здесь с ним несколько дней напролёт её вовсе не пугает. — Что тебе приготовить? — отрывается от него, вдыхая в лёгкие свежий воздух, которого стало катастрофически не хватать. — Лохматый такой, — тихонько посмеивается, причёсывая пальчиками чёрные кудри. — А что мой повар может предложить? — Твой повар? — вдумывается, гоняя по кругу местоимение, которое так приятно грело душу. — Твой поварёнок практически полный ноль в готовке. — Я тебе помогу, юный покоритель кулинарии, пойдём.       Она шлёпает босыми ступнями по деревянному полу, держит его за руку крепко-накрепко и мысленно благодарит его за то, что вчера остался, несмотря на её истерику, за то, что спустя неделю тотального игнорирования всё равно приехал и спас от заточения в замке со злым драконом.       И этим злым драконом была она сама. Соорудила вокруг себя столько стен и преград, что позабыла о том, каким светлым и счастливым может выглядеть окружающий мир. Вслушивается во все звуки, рассматривает каждую деталь… — У меня опять подгорит, давай лучше ты, — отдаёт ему все орудия труда и отходит от плиты. — Я же обещал помочь, давай вместе, — видит, как сияют её глаза, когда он говорит желанные слова. — Подходи ко мне.       Они выливают тонкой струйкой тесто, плавно покачивая сковороду из стороны в сторону, ставят её на плиту и подмигивают друг другу. Дан тянется к стопочке с блинами и отрывает кусочек, поднимая его вверх. — Открывай. — Снова кормить меня вздумал? — улыбается, вспоминая совместное поедание пиццы в его машине на берегу озера. — А даже если и так, то что? — упирается одной рукой в столешницу и смотрит на неё сверху вниз. — Ну, хорошо, сдаюсь, — становится на носочки и тянется вверх. — Корми уже. — Малышка, — смеётся и обнимает за талию, притягивая Тину ближе к себе.       Снова кормит её из своих рук, наблюдает за тем, как она закатывает глаза от наслаждения. Тянется к её лицу, встречается с безумными голубыми и бесцеремонно льнёт к губам. Целует пылко, прижимает ещё ближе к себе, едва ли не срастаясь телами. — Дан… блины, — пытается проговорить между поцелуями, но выходит плохо. Сама тянется к нему, роняя всю нежность, которую собирала годами.       Дан с усилием отстраняется, напоследок заглядывая в счастливые глаза, и берет её ладонь в свою. — Ну, подумаешь, подзагорел чуть-чуть, — старается превратить всё в шутку, замечая изменения на лице Тины после того, как они вместе перевернули блинчик. — Главное, что моя девочка сыта, — целует в кончик носа, всё ещё не переставая улыбаться.       Она без слов обнимает его, закрывая глаза и запечатлевая в голове этот момент. Когда-то он окажется одним из тысячи счастливых воспоминаний.       Ей кажется, что весна в этот раз щедро дарит ей подарки за то, что когда-то отняла самое дорогое. По крупице восстанавливает баланс в её сердце, дополняя чашу «быть любимой» маленькими грузиками.       Приоткрывает губы, чтобы сказать что-то важное. Тяжело выдыхает, оставляя «Люблю» лишь в своей голове. Она знает, что ему не нужны эти фразы, он другой. Он всё чувствует.       Он прочитал это сегодня, сидя на одном колене у дивана в гостиной, натягивая тёплые носки, связанные мамой, на холодные лодыжки. Она смотрела, как зачарованная, сдерживая соленые дорожки. Не верила собственным глазам и сердцу, которое вновь и вновь напоминает, что оно живёт, любит и чувствует то же взамен.       Он прочитал это ещё раньше, вчера, целуя каждую клеточку тела, периодически повторяя, насколько оно красиво и совершенно. А она забывалась снова и снова, отдавая себя всю этому неповторимому моменту. — Что ты там про песню говорил? — дышит в грудь, пальчиками бегая по его пояснице. — Очень хочу, чтобы ты послушала. Она вся о тебе. О нас, — заканчивает приготовление завтрака, ставя перед ними тарелку. — У тебя есть какие-то планы перед репетицией? — Ты — мой самый главный план, — целует в область сердца, шагая вслед за ним, не разрывая объятия. — Не против, если мы быстренько сматаемся на студию, а потом я тебя до павильона подкину? — Не против, уж очень интересно, что ты там придумал, — садится за стол и тут же ворует из общей тарелки самый маленький блинчик. — Если вот так повернуть, то напоминает ёжика, — тыкает пальчиком в центр и звонко смеётся. — Кушай, ёжик, — засматривается на неё, иногда забывая о еде в собственных руках.       Такая домашняя, чуткая девочка. Корит себя за всё, что говорил и делал на протяжении всего девятого сезона. Повёлся на провокации Завадюка, позабыв о моральных ценностях. Обещает себе сделать всё возможное, чтобы она оставалась в этом образе юной бескорыстной любви ещё долгое время.       Кто, если не Тина?       Она ведь рождена для этого.

***

      Он мнётся и переживает, боится услышать «нет», когда её сердце при одном упоминании его имени делает кульбит один за одним. А мозг застилает лёгкая дымка, заставляет тянуться к нему, быть всегда рядом, чтобы он вёл, оберегал покой в душе. — Хотела быть другой, самой разной, и черпать всю любовь… — отрывает взгляд от листа бумаги. — Читаешь меня, как раскрытую книгу, — опускает глаза вниз, не выдерживая долгих зрительных контактов с ним. Притягивает ногу к себе, обнимает одной рукой и кладёт голову. — Разве это так заметно? — Влюблённые глаза говорят о многом, — присаживается рядом с ней, — особенно твои. — Беззащитные, да? — переходит на шёпот, перебирая пальчиками края толстовки. — Ты знаешь, что приручил меня, вечно недовольного и злящегося дракона? Ты знаешь, что все мои доспехи давно лежат у твоих ног? — поднимает глаза, наполненные слезами. — Знаешь. И что бы ты не попросил, я готова сделать. Привязал, знаешь? Всё, что хочешь, Дан, только не… — всхлипывает, не договаривая до конца. — Тебя хочу, глупенькая, — обнимает, гладит по спине вдоль позвоночника, шепчет что-то на румынском, пытаясь успокоить нежностью, как маленькую племянницу. — Не оставляй меня, пожалуйста, я… мы же не выживем. Я склеила его с трудом и болью, — ищет за спиной его руку, крепко обхватывает своей маленькой ладошкой и тянет под толстовку. Кладёт его руку на свою грудь, в область сердца, и всё тем же шёпотом продолжает: — Чувствуешь? — замолкает на пару ударов. — Такое оно только с тобой. — Хочешь, забирай моё, — вытирает большим пальцем крупную слезу под пушистыми ресницами и опускает вторую ладонь поверх ткани как раз в то место, где их переплетённые пальцы греют бьющиеся осколки некогда целого сердца. — Просто люби меня, ладно? — поднимает глаза, пархает по его лицу красивой птичкой, а затем тянется ближе, оставляя солёный поцелуй на губах.

***

      Перебирает пальчиками кольца на его руке, играет с завязочками на браслете, интересуется ребятами из команды, задаёт какие-то глупые вопросы. Теряется в его тёплом взгляде, глубоком голосе… — Тебе точно у Завадюка ничего не нужно? — умоляюще смотрит, не переставая трогать руки. — Я просто не хочу никуда идти, — признаётся, тихонечко посмеиваясь. — Ещё и без тебя.       Дан улыбается, его определённо радует такая искренность. Целует её напоследок, прячет прядку золотистых волос за ушко и смотрит в невозможно счастливые океаны.       А она всё сидит, забывая постепенно о всех важных и не очень делах, медленно растворяясь в пространстве, не сводя глаз с единственного ориентира напротив. — Ты уже на двенадцать минут опаздываешь, малыш, — пытается хоть как-то её отвлечь, но ничего не выходит. — Всего лишь на двенадцать. Все знают, что я опаздываю минимум минут на двадцать. Поверь, меня там ещё никто не ждёт, — указательным пальчиком проводит по его бровям, спускаясь ниже по щеке, к краю губ. — Вот поцелую тебя ещё раз и пойду. Можно? — Можно, — ощущает мелкую россыпь поцелуев на подбородке и нижней губе, усмехается. — Беги уже, мой маленький маньяк, — звонко целует её и отпускает.

***

      Если бы не ловкость Орлова, Тина бы уже летела в объятия Балана, однако лучший друг знает её действия даже на два шага вперёд, что играет ему на руку. Смотрит на неё серьёзно, мысленно отчитывает за такой детский поступок, но Кароль улыбается, чем заставляет палача отменить наказание.       Сегодня по эшафоту ей не ходить.       И завтра.       И послезавтра, если её глаза будут всё так же светится миллиардами ярких огоньков.       Закатывает глаза, понимая, что эти двое явно принесут немало бед. Но ради пунцовых щёк этой скромной девочки и фразы «Ну когда уже они закончат?», он готов потерпеть.       Тина ищет его глазами при каждом замирании сердца. Надеется, что никто, кроме него, не поймёт тех смыслов, которые она вкладывала в каждое выступление. Топает ногой, потирает ладошки, платье, волосы…       Дан делится с ней сердцем, отдавая его по кусочку в нежные руки вместе с песнями, каждую из которых он всецело адресовал ей.       Они не могут позволить себе сказать ни единого слова. Но всё за них сделала музыка. И где-то в тёмном углу этому дико радуется один Паша Орлов, который, конечно же, не смог не заметить искры между двумя компетентными и рассудительными тренерами.       Такими они и правда когда-то были. Например, на репетиции, когда чистили ноты одну за другой, старались показать максимум в эмоциональном плане, рисуя ассоциации ручкой в блокноте на коленке.       В том самом красном блокноте, который однажды оказался в руках Дракулы. В том самом блокноте, где вся её душа, как на ладони, была изложена на одной из крайних страничек в виде небольшого стихотворения, подаренного Вселенной. В том самом блокноте, где треснула и рассыпалась на осколки ненависть Дракулы.       Они не могут измерять лужи, мочить ботинки и прятаться в огромные шарфы. Не могут греться холодными вечерами в уютном кафе. Распивать глинтвейн, обходя по десятому кругу киевские кварталы.       Но им и не нужно. Это всё сделает музыка.       И пока они не могут тратить время на «затянувшийся роман с конфетно-букетным периодом», они будут смотреть друг на друга даже в ночи, без единого люмена света.       Будут просто обходить свое красное кресло со стороны Балана, а затем садится на правый подлокотник не потому, что ближе к Дану, что вы, а потому, что так вышло совершенно случайно.       Но никто из заранее сплетённых звёздами душ уже не верит в это «случайно».       И правильно делают.       Дарит ей её же «Не дощ». Бесится от лишних слов ведущих, недоволен выступлением ребят, которые, объективно говоря, могли бы и лучше, но продолжает держать себя в руках ради той, для кого шёпотом, еле открывая губы, пел на украинском такую родную для сердца песню.       И этот шёпот за соседним креслом для нее был громче всего на свете в течение нескольких минут. Поворачивается к нему лицом, сдерживает слёзы и почти незаметно кивает. Снимает последний замочек со своей двери и выбрасывает в неизвестном направлении.       С открытой настежь для одного лишь человека душой выходит на сцену, боится спеть не так, забыть слова, не вовремя вступить… Ведь это не просто песня, не очередное исполнение. Размеренное покачивание головой выводит на нужную волну. Хочется протянуть руку навстречу, прижаться к груди и тихонечко прошептать все самые важные слова. Так тихо, чтобы не услышал даже космос.       И тот самый бас укутывает теплом, накрепко заворачивая в белый халат. Обнимает до хруста костей, целует везде, даже в самых укромных уголках. — А есть любовь в твоём окне? — становится на носочки и обхватывает шею, почти повиснув в воздухе. — Не выходит у меня из головы. — Я доработал мелодию недавно, тебе должно понравится, — оставляет короткий поцелуй на кончике носа. — Помнишь, как тогда утром, таяли сосульки и стучали по подоконнику? Этот звук пришёлся очень кстати. Нам удалось что-то похожее смастерить из инструментов, это как раз то, чего не хватало музыке. — Ещё пару слов — и я усну прям на твоём плече, — Тина чувствует его ладони на бёдрах и, немного подпрыгнув, скрещивает ноги за спиной. — Так уж и быть, покачаю тебя немного. Могу ещё и песенку на румынском спеть, — звонко смеётся, укачивая на руках почти спящее тело. — Это так, плюшка к чаю в отношениях с Даном Баланом. — Дурбецало, — подхватывает его смех. — Скоро Паша будет звонить, а я тут даже не собралась. Вот представь, захотят украсть народную артистку, а она даже не переоделась. Всё, отпускай меня. — Вернётся ли ко мне? — ставит ее на пол, поправляя белый халат на плечах и груди. — Кто? — всё ещё улыбается. — Любовь моя в твоих окнах. — Вернётся, вот увидишь.