Часть 8

      Я сижу на веранде с Фидлфордом, наслаждаясь ароматным кофе и наблюдая, как Винни и Гидеон играют в саду. Они брызгаются водой из фонтана, и их смех разносится по всему двору. Это зрелище вызывает у меня странное чувство — смесь радости и тревоги.       "Фидс, — начинаю я, не отрывая взгляда от детей, — что ты думаешь о Винни? Она изменилась?"       МакГаккет хихикает, и я вижу, как его глаза загораются. "Девчонка что надо! Ха-ха, когда родился мой сын и я осознал, что стал отцом, это был самый счастливый момент в моей жизни. Я регулярно напоминал себе об этом бессонными ночами, когда у него резались молочные зубы и он круглосуточно плакал".       Я не могу сдержать улыбку, представляя молодого Фидлфорда, пытающегося успокоить лысого плачущего младенца. Мой взгляд снова возвращается к Винни.       "Я не застал ее первых шагов или даже когда она пошла в первый класс, — признаюсь я, — но, честно говоря, я уже сильно привязался к Винни. Даже не знаю, как успел. Может, когда мы просто вместе делали уроки или когда обсуждали сказки... или когда соревновались, кто больше знает стран... — Я делаю паузу, чувствуя, как в горле образуется комок. — Только Винни все еще называет меня "Мистер Форд". Боюсь, а что если я никогда не смогу дать Винни то, что ей нужно? Я не смогу заменить ей родителей".       Фидлфорд хлопает меня по плечу, и его голос звучит с неожиданной мудростью. "Ха-ха, слушай сюда, друг! Вот тебе история от Старика МакГаккета, ага?"       Я слушаю, затаив дыхание, чувствуя, как его слова находят отклик в моей душе.       "Мой отец, он был моряком, знаешь ли, и пропадал по полгода, а то и больше, в этих своих морских странствиях. Вот однажды, когда он вернулся из очередного дальнего плавания, я стоял, прячась за углом, стесняясь выйти наружу, во двор. Папа заметил, как я выглядываю из-за угла, и говорит мне: «Эй, сынок, я так по тебе соскучился!» — и подхватил меня на руки, хотел покружить. А я — испугался, и закричал: «Ты не мой папа!». Ведь я был еще маленьким, и на тех старых семейных фотках у него не было ни бороды, ни усов. Но со временем, друг, все стало на свои места. Мы вместе ходили на рыбалку, он учил меня привязывать крючки, делать бутерброды в дорогу. И знаешь, я даже не заметил, как стал звать его просто — папой! Вот такие дела, мой друг!".       "Какая трогательная история, Фидс, — говорю я, когда он заканчивает. — И как же, твой отец потом снова уехал?"       "Конечно, он же был моряком, — отвечает Фидлфорд с толикой тоски во взгляде. — Но знаешь, еще он был моим отцом и он навсегда останется им, несмотря ни на что".       Я киваю, чувствуя, как внутри меня борются противоречивые эмоции. "Наверняка родители Винни тоже останутся сами собой... Я не могу стереть ей воспоминания, но соревноваться с этими людьми — полная бессмыслица. Пожалуй, я действительно никогда не заменю ей родителей".       "Это и не требуется, — мягко говорит Фидлфорд. — Если в твоем большом сердце нашлось отдельное место для Винни, то и она найдет в своем сердце место для тебя".       Его слова заставляют меня задуматься. Я смотрю на Винни, которая сейчас гоняется за Гидеоном с водяным пистолетом, и чувствую, как мое сердце наполняется надеждой.       "Знаешь, Фидс, — говорю я после долгой паузы, — когда я решил удочерить Винни, я думал, что это я буду учить ее. Но теперь понимаю, что мы учимся вместе. Она учит меня терпению, пониманию, безусловной любви. И, может быть, именно это и значит быть родителем".       Фидлфорд кивает, его глаза блестят. "Именно так, друг мой. Именно так".       Мы сидим в уютном молчании, наблюдая за игрой детей. И я понимаю, что неважно, как Винни меня называет. Важно то, что мы есть друг у друга. И, может быть, со временем, она тоже найдет свой способ сказать "папа".       А пока я буду здесь, рядом с ней, готовый поддержать, защитить, научить и научиться сам. Может быть, это и есть настоящая семья — та, которую ты выбираешь и которая выбирает тебя.