"А ПОЛЮБИ МЕНЯ СНОВА, ЕГОРОВА..."

«А ПОЛЮБИ МЕНЯ СНОВА, ЕГОРОВА…»

 

***

      Он знал, что подвёл её. Не специально, нет. Так получилось. Она рассчитывала на его присутствие, его поддержку, а он глупо застрял в пробке. Москва стояла. Движение было парализовано из-за международного форума, куда съехались многочисленные высокопоставленные чиновники. Он звонил, пытался её успокоить, до последней минуты надеясь, что он успеет, что он проведёт эту чёртову показательную операцию вместе с ней. Как говорила она, обменяется опытом, а после его жена, как обычно, соберёт букет комплиментов. Ей будут восхищаться, около неё будут крутиться красивые мужчины, заискивающе заглядывая в глаза, а он будет стоять поодаль и думать, что сколько прекрасных слов ей не говорили, как бы хороши не были все те, кто произносит для неё приятные речи, любит она только его, старого больного еврея. Но сегодня она злилась, потому что он её подвёл. На операцию она ушла с Брагиным. Да, он хороший хирург, но Михалыч не он. Какие бы дружеские отношения у них ни были, он не чувствует и не знает её, как он. Он заверил её, что всё берёт на себя и ей незачем волноваться. И так глупо подвёл. Он робко постучал в дверь её кабинета, хотя обычно заскакивал к ней без стука и даже редко предупреждал, что зайдёт. Поначалу она ворчала, но со временем привыкла и даже подшучивала, когда он не забегал на чашечку кофе в свой технический перерыв. А сегодня, перетаптываясь с ноги на ногу, как провинившийся школьник, он не то что постучал, поскрёбся в её дверь и когда в ответ услышал раздражённое:       — Входите, — тяжело вздохнув, дёрнул на себя ручку двери.

***

Она сидела за столом, уткнувшаяся в бумаги, уставшая и разочарованная. Её белокурые волосы были небрежно собраны и выбивались из-под любимой заколки. Её взгляд метался по монитору ноутбука. Стол был завален папками, и какими-то бумагами. Она как будто не замечала этого хаоса. Около ножки его любимого стула валялся белоснежный лист. Присев без приглашения на край стула, он поднял бумажный листок. Рука сама потянулась к ручке, и он уже был готов начать вырисовывать замысловатые узоры, чтобы только не встречаться с её испепеляющим взглядом, но подумав, отложил одно из орудий труда врача и, покрутив листок в руках, согнул его по диагонали. Она молчала и продолжала делать вид, что не замечает его появления, нагнетая атмосферу. Он оторвал лишний кусок бумаги и из полученного квадрата сложил треугольник. Его руки были такими же проворными, как и в операционной. Она невольно скосила глаза на эти движения, не понимая, что он творит, и осознавая, что дальше молчать не имеет смысла, захлопнула крышку ноутбука. Он глядел на неё своими глубокими, тёмными глазами и виновато улыбался. Во взгляде читалось только одно слово: «Прости!». Морщинки в уголках его глаз, как лучики солнца освещали его лицо, делая его мягким и милым. Этот взгляд излучал тепло и ту непередаваемую нежность, которую было невозможно спутать ни с чем другим. Эта нежность исходила только от него — от её любимого мужчины. Он приподнялся со стула и потянулся к ней, пытаясь прикоснулся губами к её лицу, но она отстранилась... Его взгляд потух и, нервно дёрнув плечом, он вновь сел на стул, продолжая сгибать бумажный квадрат. Она сплела пальцы в замок и тихо произнесла:       — Ты опоздал.       — Ир, мне очень жаль. Пробки… Вся Москва стоит.       — Пробки, — эхом отозвалась она и напомнила, — Я говорила, чтобы ты приехал на метро.       — Ну, говорила, — он поджал губы и не стал отрицать её слов.       — Я так на тебя надеялась. Это был твой профиль.       — Ир…       — Зачем ты приехал? У тебя сегодня нет дежурства. Я же сказала, не приезжай. Он пожал плечами и сделал очередной сгиб на бумаге.       — Я просто хотел…, — его голос внезапно затих, как будто он понял бессмысленность своих объяснений.       — Ты просто хотел? Ген, ты же обещал. Мне нужен был ты, а не твои отговорки. Не Брагин, не Куликов и не Иван Николаевич. Ты! Понимаешь?       — Понимаю, — пробормотал он и более чётко произнёс: — Ир, прости, я напортачил… Недослушав, она прервала:       — Ген, просто уйди. Он смотрел на неё, не в силах произнести ни слова. Она не хотела принимать его извинения. Не хотела его не только слушать, но даже видеть.       — Не уйду, — тихо, но твёрдо сказал он и продолжил крутить листок.       — Как хочешь, — бросила она, снова открывая ноутбук. — Мне больше нечего тебе сказать. Он не ответил, лишь встал и подошёл к ней. Его рука едва коснулась её плеча, но она не отстранилась.       — Извинения приняты? — спросил он наклонившись. В его голосе было столько искренности, что игнорировать вопрос не получалось. Да, она была сильной и решительной, но в её сердце всегда оставалось место для уязвимости. И он был самым слабым местом в её броне. Даже сейчас, когда она готова была разорвать его на куски, он не мог не заметить, как в её тоне проскользнула нотка замешательства. Его рука осталась лежать на плече жены.       — Я не уверена, — ответила она, но её слова уже не звучали как ультиматум.   Оставался лишь небольшой шаг до прощения. Его пальцы на её плече дрогнули, и рука скользнула по плотной ткани халата, готовая обнять такое родное тело. Неожиданно в двери кабинета постучали, и они отпрянули друг от друга. В кабинет влетела взмыленная Фаина. Увидев Кривицких вместе, она притормозила.       — Ой, извините… Ирина Алексеевна, нужно срочно требования на наркотики подписать, — выпалила старшая.       — Да, конечно, — тон заведующей принял привычную рабочую нотку, как будто несколько мгновений назад она не была готова к поцелую со своим мужем. Он же кашлянул, понимая, что драгоценный момент упущен и его Ирина вновь стала непреклонной Ириной Алексеевной, а он остался в стороне, так и не дождавшись её прощения.       — Я выйду, — тихо произнёс он и направился к двери. Не отрываясь от накладных, его заведующая кивнула в сторону дивана, заваленного папками:       — Присядь. Прихватив многострадальный бумажный листок, он сел и вновь завертел его в своих руках.

***

Дверь кабинета захлопнулась, и старшая медсестра унеслась по своим организационным делам. Ирина заново погрузилась в работу. Он встал с дивана и шагнул ближе к столу.       — Я… хочу извиниться, — произнёс он шёпотом. Она медленно подняла голову и посмотрела на него.       — За что?       — За то, что подвёл. Она вздёрнула бровь, и её губы едва заметно дрогнули. И всё же он уловил теплоту в её взгляде.       — Я так хотела, чтобы сегодня только ты был со мной рядом… Понимаешь?       — Прости, — тихо повторил он и выдохнул, чувствуя, как сердце начинает учащённо биться в надежде получить положительный ответ.   Она встала из-за стола, скрестив руки на груди: — Господи, Кривицкий, как ты это делаешь? Знаешь, что ты невыносим! — Он заметил, что её губы дрогнули в улыбке. В ответ он мягко улыбнулся и, вытянув руку из-за спины, протянул ей свой бумажный шедевр:       — А ПОЛЮБИ МЕНЯ СНОВА, ЕГОРОВА… — его голос дрогнул от волнения.       — Ген, ну не сейчас же, — едва сдерживая улыбку, произнесла она. Разве можно сопротивляться этому тюльпану в его руке, даже если он сделан из бумаги?       — Ты будешь прекрасна даже с бумажным цветком, — он не поскупился на комплимент.       — Опять за своё? И всё же она приняла преподнесённый цветок. И даже попыталась вдохнуть его аромат, уткнувшись носом в бумажный бутон. Он заметил, что она оттаяла, и её улыбка стала чуть шире.       — Разве ты не замечала, что иногда для счастья достаточно одного цветка? — прошептал он, притягивая её к себе и зарываясь в её волосы, убрав одним движением её любимую заколку.       — Замечала. Я много чего стала замечать с тобой, потому что я давно тебя полюбила… Бумажный тюльпан оказался зажатым между двух любящих людей. Ему повезло, как не повезло ни одному цветку оригами. Он чувствовал биение их сердец, наполняясь теплом их чувств и эмоций. Вокруг бумажного тюльпана витали слова любви и нежности. Рукотворный цветок стал немым свидетелем их поцелуя, принёсшего прощения Кривицкому от его любимой Егоровой.