Часть 8

Анна вернулась домой избитая и измотанная. Весь этот огромный красивый город, наполненный пополам бедными и богатыми, был для неё грустным, холодным и чужим островом, несмотря на то, что она родилась в этом месте. Иногда бывает так... что дом – это далеко не родительское гнёздышко, а хорошо запомнившиеся места. Боль... в животе. Она не дошла, а доползла до квартиры. Аню встретил разъярённый отец, что ждал её давно, и волнующаяся мать. Было видно, что Екатерина плакала. – Ты где была?! – закричал Тихон, но его злость уступила замешательству: увидев дочь в плачевном состоянии, он испугался, что его самые ужасные мысли исполнились как манифестация. – Кто? – он подхватил её за плечи, встряхнул. Аня визгнула от боли. – Кто? – повторил Тихон раздражённо. – Видишь, мать! Твоё воспитание! Твоё! Ты погляди на неё, в кого ты превратила нашу дочь! И Екатерина, и Анна заливались слезами, как ручьи. Лишь ярость и заранее принятые неправильные доводы отца могли разрушить всё. – Тихон... тише, она же вся в слезах. – И хорошо, пусть головой думает! Я же сказал ей молчать и сидеть! – Рогожин повернулся к ней лицом. – Я последний раз спрашиваю: где ты шастала и кто с тобой это сделал? Не реви, отвечай, дура! Это князь твой, да? Да? Я же знал... Я знал! Аня оттолкнула отцовские руки и закричала, ведь злость, смешанная с агрессией и болью, взяла доминирование над слабостью и желанием, чтобы пожалели. – Нет! Не он! Доволен? И я вообще вам ничего не скажу, как вы меня все достали! – последнее слово вырвалось максимально громко. Голова гудела, а внутренний вулкан кипел, но высказаться никому нельзя было. Тихон пришёл в ярость и дал дочери пощёчину тыльной стороной руки, соприкасаясь с её щекой и мягкой кожей. Аня вскрикнула, отворачивая лицо в сторону и тут же спасая пострадавшее место своей ладонью. Екатерина застыла с одним немым выражением, как у ледяной статуи на севере Алтая. Прижимая от робости свои ладони к груди, она шагнула вперёд, чтобы обнять дочь. Аня заплакала сильнее, обнимая мать, явно тянувшись к ней. – Уйди от неё! – Тихон рывком оттащил жену от Ани. – Пусть ноет сама. Иль у тебя со слухом плохо? Она же сказала, что мы её достали! Вот пусть сама со всем и разбирается! Тихон ушёл, потащив Катю с собой. Жена старалась вырвать руку, но Рогожин прямо и ясно сказал, а его слово в этом доме – закон. Перечить нельзя. Аня кое-как добралась до комнаты. Заперев её на замок, девушка змейкой спустилась вниз на пол, не сдерживая рыдания и всхлипы, что ранними каплями росы катились по лицу. Щеку всё ещё жгло от встречи с рукой отца. Аня чётко для себя решила: раз система против (а своих система всегда прикрывает), то не надо переть на неё, а лучше обойти. В конце концов, не существует камня, который не заканчивается. Такие грядущие в своей непрекословной железной ярости ноты от голоса отца доносились до её ушей, и родной дом превратился в клетку с прутьями для птицы, а зная его характер – их отношения очень сильно надломились. Та ночь вошла в память как начало начал. Утром Аня на репетиции в театр не явилась, написала письмо Ирме, что сильно захворала и тяжко девице пока даже встать с постели. Чтобы в театре знали о её временной хвори. Конечно, Рогожина наврала. Встать с кровати поистине было сложновато – но не до такой степени, как она разукрасила на бумаге. В зеркале девушка рассмотрела синяки, но под платьем их никто не увидит. – Чёрт с тобой, – прошипела она, намазывая мазью синяк на щеке от пощёчины отца. Теперь перед людьми она и показаться не сможет. Она! Прима-балерина. Лицо театра и практически фаворитка царской фамилии с таким-то красивым ярким оттенком кожи не должна показываться на публике. Чего доброго, люд на смех возьмёт. Весь день Рогожина готовилась. К вечеру. Пудрой гримировала лицо, волосы собирала в купу. Одежду свою, ту раздобытую мужскую, вытащила. Когда отец ушёл на работу, думая, что Ани нет дома, она этим на славу воспользовалась. Смогла нормально спуститься на кухню. Екатерина была дома... Увидев дочь, та лишь покачала головой. – Аннушка! – мать обняла своего ребёнка. – Ну что с тобой? Я глаз не сомкнула сегодня ноченькой. Всё думала: как ты, что ты? Ты отца прости, он старый дурак... – Мама, не надо плакать! – отрезала Аня, потому что её начинали раздражать слёзы и крики людей старше её. – Никто меня не насиловал! – Анна и сама не знала, надо ли поведать матери всю правду, но так будет лучше, чтобы она ненароком не придумала о бесчинстве и гулящем образе своей дочери. – Ну что с тобой произошло? – Екатерина провела рукой под локоть Ани, приподнимая её. – Скажи мне, я отцу ничего не расскажу. Только правду дай мне, доченька! Сначала Аня взяла паузу между своими словами. – Колеванов. Он узнал, что я хотела связаться с Алёной... ну, и красиво мне объяснил, что будет, если я снова стану лезть. Екатерина Рогожина ахнула, отшатываясь. – Аннушка... Что же ты наделала, дурёха! – стала причитать с криками и слезами мать. – Мы тебя так берегли, мы просили, а ты, не замечая, доверилась своей глупости? – Я, может, и забыла правила, но всё равно играю! – ответила Аня. Мама снова стала плакать, стала молить, что-то просить и пытаться образумить дочь. Её реакция стала такой, какую Аня и предусмотрела заранее. А ведь знала же! – Мама, ты обещала отцу ни слова! Мама... ты меня слышишь вообще? И хотя жена Тихона всё слышала, но истерику и панику, грубо смешанную с благим беспокойством, унять так просто не могла. Она тревожилась за дочь и, схватив ту за запястья, умоляюще на последних словах прошептала: – Ничего отцу не скажу. Придумаю что-то. Солгу! Изящно... скажу, что тебя поклонник выкрал, но ты сбежала. Но ты должна мне поклясться. Перед Богом! Что никогда больше и думать не станешь про Алёну или про Колеванова. Пообещай! Аня тяжело вдохнула и выдохнула... – Обещаю, матушка, обещаю. – Перекрестись! Аня нехотя, но традиционно перекрестилась и склонила голову перед святым углом. Если так её матери станет легче... Разумеется, Рогожину и это не остановит. Она уже подготовила одежду для побега сегодня и встречи с Алёной. Девушке только нужно было, чтобы от неё все отстали.

***

Осколки старого мира: Хроника Сохраненного Величия.  История не терпит сослагательного наклонения, но в этот раз она милостиво склонила голову перед волей Империи. Пока Европа захлебывалась в крови Великой войны, Россия, верная союзу с Британией и Францией, не просто удерживала фронт - она стала тем самым незыблемым утесом, о который разбились амбиции Центральных держав. Враг, измотанный и оттесненный к своим границам, более не грезил о триумфе. .... Знаешь, если оглянуться назад, сейчас даже странно вспоминать, в какой пропасти мы едва не оказались. Но Николай - уж не знаю, что на него тогда нашло, - вовремя прозрел. Видимо, понял, что XX век не прощает упрямства.  И с этим «старцем» Распутиным он тоже разрубил узел вовремя. Удалил его от двора, перестал давать повод для карикатур и злых шепотков. Народ ведь как думал? Раз потакает Григорию, значит - слабый. А Николай показал зубы. И Столыпина поддержал во всем, не дал его сожрать завистникам.  Когда пошли первые крупные успехи на фронте, у нас в тылу будто воздух сменился. Враг задыхался, отступал к своим границам, а наши ребята твердо стояли на позициях. Но главное чудо произошло не в окопах, а на заводах. Государь тогда сделал то, чего от него никто не ожидал: он не стал дожидаться бунта, а сам пошел навстречу рабочим. Помню, как в Питере обсуждали эти указы — профсоюзы стали законными, страховки ввели, смену сократили... У большевиков буквально земля из-под ног ушла. Они-то ждали, что народ на баррикады пойдет от отчаяния, а народ вместо этого в суды пошел — права свои качать, легально. А что до этих... «пламенных революционеров», то с ними разговор вышел короткий и жесткий. Ульянов и Джугашвили — всё, история их переварила и выплюнула. Ликвидировали их быстро, чтобы заразу не разносили. Троцкий вон успел в Польшу сбежать, зарылся там в какой-то глухомани, но кому он теперь нужен без своей трибуны? Некоторые из их круга даже к монархистам переметнулись, поняв, куда ветер дует. Даже Корнилов, который мог бы в другое время натворить делов, остался верным служакой. Мятежи ведь случаются там, где хаос, а у нас хаоса не было. Мы просто перешагнули в новую эру, не разрушая собственного дома. Удивительно, правда? Князь Владимир Палей закрыл свой черновик. Поэт давно писал книгу, но не планировал её издавать даже под псевдонимом. Это так... своенравный всплеск воспоминаний и дурман его разума в запахе чернил с бумагой – то, что он так любил. За окном – большая и великая Империя. А перед ним листок. На лист капает почерк, чтобы больше никогда не затеряться в прошлом.

***

Наступление тишины и ночи заставило Алёну лететь сквозь сквозной штурм настороженности. Мама думала, что дочь пошла к Валерии. Аня и сама не заметила, как начала много лгать. Ложь... А у Алёны тем временем дела обстояли похуже. Девица с идеально, ровной и благородной осанкой, сложив по этикету руки, выслушивала от Колеванова, какая же Аня мразь и что теперь она не сунется сюда больше никогда. Вот Алёне он ничего непригодного не молвил, лишь так, усмехнулся, наблюдая за ней. – У меня скоро свадьба... не желаю, чтобы Ольга оказалась в центре хаоса и интриг. Мне нужна безупречная репутация, а какая-то царская подстилка будет пачкать её... – И чем же моя участь отличается от Аниной? – спокойно спросила Алёна. – Я же тоже любовница. Пётр удивлённо поднял брови, словно та сейчас сморозила такую глупость, о которой и подумать страшно. – Я, конечно, не самый приятный человек, но, Алёна Сергеевна, вы серьёзно? У вас не было выбора – я поставил вас перед фактом, а у этой балерины – был. Вы жертва обстоятельств, и даже смешно, что я это говорю. А эти актрисы и балерины сами вешаются на офицеров да князей. С вами у нас иная история. Алёна отвернула лицо, поправляя шаль на плечах. – Вы меня так и будете прятать от неё? Пётр провёл пальцем по идеальному столу, прежде чем ощутить покрытие. Запах натурального дерева никуда не уходил, а питал спокойную часть его души. – Алёнушка моя... брак с Ольгой – лишь формальность. Банальная практика, применяемая многими уже длительный период времени. Ольга больна, и тяжко. После свадьбы отправлю её куда-нибудь за границу, к морю. Подальше от нас. Мне нужна лишь бумага с документом, а не она. Ваше место никто не смеет занять, Алёна... Колеванов не стал её досаждать. Бросил что-то вроде придворного: «Спокойной ночи, барышня», и ушёл к себе в комнату. Творогова не особо ценила долю любовницы, а уж тем более «второго варианта». Она хотела свободы, пока молодость была на пике. Всё решено – не стоит жить в клетке, так зачем же ставить подножки птицам и вырывать их крылья? Алёна не брала с собой никаких вещей, помимо пары драгоценностей и денег – всё сложила в корсет под грудь. Кинув шаль на стол, она выждала момент, когда заранее договорённая с ней служанка Глаша отворила двери снаружи для молодой хозяйки. – Благодарствую тебя, Глашенька, – прошептала Алёна. – Бегите, пока барин не застал вас, я вам тут покушать в дорогу собрала. Служанка дала Алёнке корзинку с домашней свежей едой, накрытой белым платком. – Ну всё! Ступайте, барышня, не поминайте лихом! На дороге появилась Аня. Вовремя. Как раз... – Стой... тихо! – притормозила она коня, поднимая голову, чтобы оглянуться. Аня сильно рисковала не только безопасностью, но и жизнью. Но интуиция давала знак: письмо написано Алёной, но получится ли той выкарабкаться – это уже от балерины не зависело. Свежий воздух окутывал сломанные ноты, ловя чью-то любовь, витающую в просторе этого времени, не трескаясь под изменениями. Аня подогнала коня чуть ближе к усадьбе... она дышала и слышала каждый шорох. Нервы кричали. Девушка боялась и понимала, что такого стресса она не терпела даже с Дмитрием. Она знала, что нарушает правила и идёт наперекор границам, но чувство спасателя и желание помочь перевесили остатки страха. Всё не вечно... Алёна появилась у границ забора. Анна выдохнула от остатков незыблемого ужаса, что ещё недавно её холодил. Ощутив землю под ногами после прыжка с лошади, она добежала до забора на своих двоих. – Алёна! – еле-еле сдерживая нежный голосок от потока пробившихся сильно вольных эмоций, Аня схватила забор за узоры. – Господи, спасибо! Я так долго искала. Я знала, что ты жива и что ты в России. – А я знала, что ты меня не бросишь. Помоги. Барышня в длинном платье попыталась перелезть через забор. Благо он не шибко высокий. Аня забрала корзинку, чтобы другой девице было проще. Когда они обе оказались за чертой особняка, то сразу, без долгих разговоров и объятий, залезли на лошадь. – На тебе мужское платье! – выдохнула Алёна, поудобнее устраиваясь в седле. Она крепко, до замирания сердца, обхватила Аню за талию, чувствуя под пальцами грубое сукно камзола вместо привычного шёлка. – Ну уж соизвольте, сударыня, но в корсете и в длинной юбке так просто не попрыгаешь! – усмехнулась Аня. Она коротко перехватила поводья, заставляя коня развернуться. Скорость они набрали за считаные минуты. Бежать надо было. Бежать. Аня пришпорила коня, и тот, почуяв волю, рванул с места. Ветер тут же ударил в лицо, смешивая дорожную пыль с запахом конской гривы. – Мы куда? – спросила Алёна. – Пока не знаю точно, но временно укроемся у моей старой подруги, Валери, – бросила Аня через плечо, стараясь перекричать свист ветра. Рогожина уверенно вела коня по тёмным переулкам, пока цокот копыт не затих у нужного подъезда. Натянув поводья, Аня вскинула голову, всматриваясь в тёмный фасад дома. На втором этаже, мягко прорезая ночную мглу, желтело пятно. – Гляди, Валери ещё не спит. Свет горит, – облегчённо выдохнула она, спрыгивая на брусчатку. – Идём! Девушки быстро поднялись наверх. Аня позвонила Валерии, чтобы та открыла двери, но ответа не последовало – тогда она постучала кулачком. Сначала раз. Второй – сильнее, прижимаясь кожей к грубому дереву. Через несколько секунд двери распахнулись. Александрова предстала в... весьма двусмысленном виде. Белые волосы, закрученные в локоны, были немного растрёпаны, лицо слегка порозовело, а на теле – ночная кружевная сорочка и шёлковый халат. Лера удивлённо оглядела гостей. – Аня? Ты что, с ума сошла в столь поздний час? – заметив другую девушку, блондинка сглотнула, чтобы смочить горло и прогнать неловкость, и рукой поправила халат на плече. – Что случилось? И почему... в конце концов, на тебе этот нелепый наряд? Вы что, от жандармов бежали? – Бежали, – ответила Аня, проходя в квартиру подруги. – Но не от жандармов. Валерия, у меня просьба такая. Можешь Алёнку приютить на пару ночей? Я её заберу. Она хорошая девушка, но попала в очень несправедливую ситуацию... Лера выслушала Аню с открытым от изумления ртом, переводя взгляд светлых глаз то на свою коллегу по балету, то на её «гостью». – Ей некуда идти, – добавила Аня. Всё, что оставалось делать Валерии, – только хлопать ресницами. Её можно понять: к ней ночью врываются две девушки, прямо в её личное пространство, и просятся на ночлег... Из коридора вышел парень. Одет он был, но, видимо, второпях. Форма кое-как заправлена. Причёска разглажена. Он прижался плечом к косяку двери. – Клавушка... милый, это Анна Рогожина, – Валери указала рукой на приму-балерину в мужской одежде, которая в таком виде стояла сейчас перед офицером Его Величества... Лера не знала, куда себя деть от этой сцены, свалившейся на её бледные плечи. – А это её подружка. Алёна. Офицер пытался понять: ему кажется или нет? Он потёр левый глаз – но видение не изменилось. – Прошу прощения, мадам... что на вас надето? – Клавушка, милый, это недоразумение! – улыбнулась Лера, хлопая его по плечу. – Мы вам помешали, – поняла Аня и по потрёпанному виду подруги и этого «Клавушки» быстро сообразила, чем они тут занимались. – Я надеюсь, вы же никому ничего не скажете? – Это скандал! – возмутился Клавдий. – Для высшего света. – Скандала не будет, если высший свет ничего не узнает! – перебила его Лера, выставляя руку перед своим любовником. Ей и самой очень хотелось поскорее завершить эту сцену. – Значит так... Алёна пускай остановится у меня – поселю её в соседнюю комнату, а тебе, Аня, придётся уйти. – А я за себя и не просила, – ответила Рогожина. – Спасибо на этом.

***

Побег Алёны не прошёл даром. Колеванов утром уже знал, что его любовница, которой он доверял, сбежала! Ворвавшись в её покои и обнаружив там... никого, мужчина ударил кулаком по столу так, что ваза затрепетала. – Как? – закричал он, сжимая кулаки, а лицо покрылось красными пятнами, как от удара или краски. – Как?! Игнат! Вахлак ты этакий! Иди сюда, негодяй! Я с тебя кожу сниму сейчас! Игнат, перепуганный гневом барина, ничего не понимал. Он и сам трясся, как перед землетрясением в девять баллов. – Б-барин, п-п-послушайте... я же ничего не-не-не знал! Колеванов схватил того за ворот, встряхивая так, что у Игната выпал монокль. – А кто за мою безопасность тут назначен ответственным? А? Ты куда глазел, я тебя спрашиваю! Как она смогла сбежать? Как?! Я у кого спрашиваю, чёрт ты паскудный! Если к вечеру Алёна не будет в этом доме, я тебе второй глаз вырву! Колеванов толкнул Игната на пол. Тот упал на спину и начал мгновенно подниматься. Гнева барина он боялся больше, чем Бога. – Пётр Аверьянович... я... я бы никогда. Извольте меня избить, коль я вызвал на себя гнев барина! Я всё исправлю, обещаю вам... – Конечно, исправишь! – усмехнулся Колеванов, поправляя свою дорогую одежду, одергивая пиджак вниз. – Куда денешься? И... найди мне Степана. Полюбовничка Алёнушки. Игнат прозрел в глазах барина неладное... не по-божески это. – П-пётр Аверьянович... Степана? Помилуй Господь вашу душу, как же так? Вы что, хотите манипулировать им, Алёной Сергеевной? Или... – в глазах слуги проскочило понимание, он слишком долго прислуживал Колеванову, чтобы не понять манеры своего барина. – Убить? – он перекрестился. – Найди его! – закричал Пётр так, что Игнат подскочил. Колеванов опёрся руками о стол, тяжко дыша, словно он вот-вот взорвётся от бешеного негодования. – Эта Анька. Танцовщица чёртова, чтобы у неё ноги отпали. Дура! Я её уничтожу. Игнат прижал кулак к губам, помалкивая. Голова преданного слуги уже осознала надвигающийся крах ситуации, которая сложилась не самым приятным образом. Слуга начал свои поиски оттуда, где в последний раз мог находиться Степан, – в посёлке Шушары. Проездив как дурак туда и обратно, он смог накопать информацию: паренёк этот, Стёпа, в городе. Что одновременно и усложняло задачу, и облегчало её. Усложняло, потому что город велик и огромен, а понижало панику то, что Степан у них под носом. С какой стороны посмотреть... Доклад у Колеванова был в первые же сутки, и тогда Пётр принял решение использовать свои очень хорошие связи для поимки Степана, а главные союзники его – деньги и неуязвимость.

***

Аня сама уже так забегалась в этой ситуации, что понятия не имела, как дальше действовать – последние дни она шла на колоссальный риск, от которого сердце замирало. Голова твердила, что надо успокоиться, а вот паника и нервы просили: «Аня, думай, прежде чем делать новый шаг». И правильно твердили. Врать на работе она больше не имела права – да, прикрываться болезнью можно, но у них скоро новый номер в театре, и у неё главная роль в первых рядах. В голове не было и мысли отказаться от роли. В мире балета царило правило: уступить роль однажды означает, что в следующий раз балерину «уступят» из труппы совсем. Терять карьеру никто не хотел – её добивались кровью, потом, болями и конкуренцией годами. Вопрос с Алёной ещё не был решён. Нет... был самый коварный план – попросить помощи у Романовых, но об этом и речи идти не могло. Во-первых, возникнут вопросы: для кого нужно снять жильё и для каких целей? Солгать-то Аня могла... но что, если тот, у кого она попросила бы такую услугу, решит без предупреждения заехать в гости? А там Алёна? Нет... всё слишком сложно и опасно. Да и сама Алёнушка желала оставаться пока что в тени. Рогожина не могла позволить себе такой эгоизм – пренебречь желанием этого человека. Значит, нужно снова самой всё решать. – Ань, я всё понимаю, но, может, ты объяснишь, что происходит? – спросила как-то вечером Лера, когда её напарница по танцам пришла к ней. – Благо сегодня ты хотя бы в подобающем платье. – Не кричи. Алёна может услышать. – Алёна. Алёна! – Александрова закатила глаза, но тембр голоса убавила. В её тоне теперь сквозила ядовитая насмешка. – Кто такая эта твоя Алёна? Княжна, что прячется? – Не княжна, но моя подруга. – В таком случае, дорогая, я очень жду, что ты подыщешь своей «подружке» другое место для ночного пребывания! – Аня не отводила взгляда от Валерии. Та видела, как Рогожиной сложно, но не хотела себя подставлять. – Аня, послушай. Ты мне подруга, но Клавушка уже рвёт и мечет. Я не могу к себе домой привести любовника. Я понятия не имею, в какую беду ты вляпалась, и, по правде, знать не хочу. Поэтому прошу тебя – придумай что-нибудь. Рогожина бывала порой горяча и наивна, но не была дурой, особенно когда в глаза говорят: «Надо». А сейчас это «надо» буквально повисло в воздухе тяжёлым свинцовым грузом. Сжав в кулаке плотную ткань платья по правую руку, Аня медленно отвела голову. Она принялась пристально изучать комнату, в которой они стояли – каждый изгиб мебели, каждую тень в углу, – лишь бы не смотреть на Валерию и не выдавать бушующего внутри отчаяния. – Хорошо. На рассвете я заберу Алёну. Это было всё, что нужно было сказать, прежде чем Лера окончательно выдохнула с облегчением. Александровой не нужны были лишние проблемы и удары по её репутации, карьере и жизни. Она здесь – как заяц белый среди чёрного дыма: шерсть может испачкаться, и тогда шубка будет уже не столь эксклюзивна.

***

Утро. Утро всегда баловало красками, прекрасным запахом желания работать и предвидением нового дня. Оно готово растопить лучи солнца для каждого живого и существующего создания на сей дивной планете. С деньгами нет ничего невозможного. Колеванов это доказал в сотый раз: миром правят те, у кого есть ресурсы. Других вариантов быть не может, да и как? Даже смешно звучит это соло на жизненной дороге. Сегодня модно и афишировано рассказывать про права человека, но эти права никогда не будут равными. По крайней мере, для таких людей, как Колеванов. В каком-то заброшенном доме по адресу Запальная улица, за углом, где дорога уходила в заросли и забытые стези, сидел Пётр Аверьянович. Тяжёлая дубовая дверь, сорванная с одной петли, жалобно скрипела. На полу, среди битого стекла и палой листвы, занесённой ветром, ещё можно было разглядеть остатки метлахской плитки с выцветшим геометрическим узором. Посреди комнаты на стуле сидел связанный Степан. Его волосы прилипли от пота, а на лице запеклась кровь, струившаяся от лба до подбородка. – Игнат не зря ест свой хлеб. Постарался на славу, – усмехнулся Пётр, перезаряжая свой револьвер. Внимание мужчины привлёк избитый Степан, что тяжело дышал, пока его руки, истерзанные жёсткими верёвками, были крепко связаны позади стула. Белая рубашка Степана насквозь промокла. Пётр подошёл чуть ближе. – Тише-тише, милок. Убить я тебя не хочу. И Алёне Тихоновне нечего на такое глазеть. Я тебя как рыбку использую. Для крючка, понимаешь? Как сыр для мыши! – проворчал он ему прямо в лицо. – Тебя она до сих пор забыть не может... а меня простить. Вот такой резонанс! – вскрикнул он театрально. Степан враждебно и непокорно смотрел на своего заклятого врага, не отводя взора. – Алёнушка меня ждёт... она меня любит, – с надеждой прошептал он в этот спокойный миг, закрывая уставшие глаза и представляя её образ. Он тоже не забыл. А за окном – заброшенные дороги и нелюдимые тропки. Пётр не ударил его. С удивлением, но капля достоинства у него осталась... и невероятно, что в таком человеке уживалась кроха чего-то человеческого. – Любит, не любит – кому это важно? – отрезал он свою точку зрения. – Я её люблю! А ты – недостоин такой! У тебя ни денег нет, ни имени. Что ты ей дашь? Халупу в селе? А я могу. Я! – повысил голос Колеванов. Степан откашлялся, выплёвывая кровь на грязный пол. – Она у тебя, чёрт ты земной, как рабыня. Раз Алёнушка жива и сбежала – она тебе не простит. Никогда! – парень рассмеялся, показывая зубы, с бешеной слезой и язвительной насмешкой, горящей только в моменты забвения и решающие секунды. – Руки об тебя, падаль, марать не охота. А то бы ты у меня печень свою выплюнул. Колеванов подошёл к окну. Весточку Рогожиной он послал. В письме подробно описывалось, что Степан жив и что с ним делают. Если барышня Алёна желает повидаться со своим любовником впервые за столь долгое время – у неё есть шанс, а не то – от Степана с каждым часом будут отрезать по одному пальцу. Люди Колеванова доставили письмо Рогожиной домой рано утром, пока все спали. Тихон, вечно недовольный, которому оставалось поспать совсем чуть-чуть, был зол, что кто-то ломится к ним в двери. Его раздражённое лицо встретило «гостей» ничуть не гостеприимно. – Вам кого, молодой человек? – грозно задал вопрос Рогожин, прижимая руку к двери. – Анне Рогожиной передайте букет и письмо. Это очень важно. Это были единственные, уже привычные для поклонников слова, после чего мужчина ушёл, поспешно спускаясь по лестнице. Тихон брезгливо сжал этот букет с письмом. Не желая мириться с личной жизнью дочери, он вскрыл конверт, и его глаза расширялись с каждой строчкой. Он читал письмо от Колеванова, адресованное его дочери... «Степан жив», «Будут отрезать пальцы», «Решение за Алёной»... Те слова, что он никак не хотел прочесть. Это дико! Варварство! Никак не вяжется с нормами высшего света и этикой. Чертовщина и ересь! Тихон побледнел. Его кулак сжал ещё секунду назад ровную бумагу так, что побелели костяшки. Он нахмурился. Брови сошлись у переносицы. – Я же предупреждал! – прошептал он тоном настолько холодным, что казалось, он готов поступить как Тарас Бульба. Пол заскрипел, когда Рогожин добрался до комнаты дочери и, не спрашивая, стал громко стучать, требуя, чтобы она открыла. Аня проснулась от первого же удара. Ей показалось, что к ней кто-то ломится... и она не прогадала. К ней ломились, но не воры, а само наваждение. – Открывай! – донёсся злой голос отца. Аня испугалась такой холодной интонации... Девушка, кое-как заглушая невольно подступившую волну паники, открыла дверь и получила удар цветами прямо по лицу. Рогожин, чтобы не разбудить жену, закрыл дверь и схватил дочь за волосы. – Ах ты ж сука предательская, я тебе что говорил! Дрянь! Что насчёт Колеванова? Ты поставила под угрозу всю семью из-за своего эгоизма! Аня попыталась вырваться и увернуться, но рука отца была крепче и сильнее её. Она только в слезах от боли и унижения молила, чтобы он прекратил. – Отец, пожалуйста. Я умоляю... – взвыла она, но Тихон отпустил волосы и снова дал такую сильную пощёчину, что Аня упала на пол. На этом всё не закончилось. Мужчина нашёл в комнате дочери ремень – возможно, от платья или костюма – и решил использовать его для своего «урока» жизни. Тихон сложил ремень вдвое и, не глядя на нежную кожу, предназначенную для выступлений, наносил удар за ударом. Раз. Два. Три. Звуки ударов о тело и крики Ани раздавались минуту за минутой. Балерина заплакала громче. Распущенные волосы прилипали к щекам из-за слёз. Спина и плечи под лёгкой ночной сорочкой мгновенно покраснели, а там, куда прилетало по два раза, и вовсе проступала кровь. Екатерина проснулась и мгновенно услышала крики и мольбы дочери. Она ворвалась в комнату, даже не надев халат. Застав мужа за этим пагубным деянием, она бросилась наперерез, хватаясь за ремень. – Отпусти! – закричал Тихон, желая нанести ударов больше, пока сорочка не побагровела от первой крови. – Что ты творишь, ирод?! – завыла Екатерина, защищая Аню. – Эта тварь с Колевановым связалась! – закричал на всё горло Тихон. Он бросил письмо жене в лицо. – На! Читай, на что твоя доченька горазда! Аня приподнялась на локтях. В заплаканных глазах она видела ненависть отца: он был одержим порядком и иерархией, а она на свой страх и риск бросила этой иерархии вызов. Екатерина прочла всё. Она ведь просила дочь не лезть туда, обещала прикрыть перед отцом... Неужели Аня ей солгала? Это кольнуло сильнее физической боли, но даже такая ложь не могла заставить женщину отвернуться от ребёнка и отдать её на растерзание мужу. – Аня... Аннушка, как же так, доченька? – надломленным голосом спросила Екатерина. – Анечка, ну как же? Балерина молчала. Ей было стыдно, что её раскрыли, стыдно за то, что подвела доверие матери. – Потому что она нас ни во что не ставит! – не успокаивался отец. – Её надо в монастырь! Или замуж! Слово «монастырь» убило остатки надежды в её мирке, покрытом кружевом. – Как? – воскликнула Екатерина. – Как в монастырь? – А вот так! – вырвалось у Рогожина. – Завтра же! Хватит с нас этих танцев. Мы с Колевановым в кошки-мышки играть не будем. А эту дуру, – он взглядом указал на Аню, – под замок, и в тишине отдадим на поклон Богу. Неизвестно, что в эту секунду двигало Аней, но адреналин взял верх. Бросить балет? Бросить Алёну? Лишиться расположения Романовых? Нет. Аня не могла отказаться от своей жизни. Слишком сладкий кусок пирога, от которого её так ловко пытался отстранить родной отец. Аня вырвала записку из рук матери. Та ахнула, но балерина уже выскочила за дверь. – Стой! – закричал отец. Аня летела вниз по лестнице, ощущая холод ступеней босыми ногами. У входа она схватила накидку, чтобы скрыть ночную сорочку, и влезла в стоявшие там сапоги. Руки работали машинально. Двери распахнулись, и Анна с зажатой в кулаке запиской уже бежала по улице. Одно она понимала – назад дороги нет. На улице было ещё безлюдно, раннее утро едва вступало в свои права. Она бросилась за угол, надеясь спастись, но стоявшая у дома машина не дала ей этого сделать. Люди Колеванова... Пётр предвидел, что Рогожина рано или поздно выйдет, и приказал своим людям либо караулить её, либо взять по-тихому. Её неряшливый вид сработал для слуг как красная тряпка. Мужчина выскочил из машины, схватил балерину, зажимая ей рот, и в секунду затолкал внутрь. Машина сорвалась с места так, будто ничего и не произошло. Аня пришла в себя уже внутри... – Вы кто? Что вам надо? – в панике спросила она. Спина нещадно щипала от ссадин, особенно когда её грубо прижали к сиденью. – Пётр Аверьянович передаёт тебе привет, балеринка... А сейчас ты называешь адрес, где Алёна Сергеевна, иначе... – он выхватил нож и приставил его к её горлу. – Иначе следующая партия «Лебединого озера» пройдёт без тебя. А ты сгниёшь в безымянной могиле. Поняла? В этот момент Аня поняла только одно – она проиграла.