Часть 14

Я застыла. Мой бывший. Леон. Стоял в двадцати метрах. В форме другого подразделения. С рюкзаком. С тем же выражением лица — снисходительным, опасным. — Что ты здесь делаешь? — спросила я ледяным голосом. Он подошёл ближе. Слишком быстро. Слишком близко. — Я? Тут работаю. А вот ты… ты вообще как сюда попала? Кто тебя пустил? — он ухмыльнулся. — Ты же всегда была слабой. Я отвернулась. Но он схватил меня за запястье. — Что ты тут делаешь? — пытаюсь выдавить из себя максимальную злость, что скопилась за это время. Бывший медленно приближается, его ухмылка не спадает с лица, мои руки сжаты в кулак, и я готова дать физический отпор. — Детка, ты так неожиданно сбежала… Я уж думал больше не встретимся, как так получилось, крошка? Он подходит очень близко, между нами два шага. — Не трогай меня! Все в прошлом, мы больше не вместе, если ты не понял. — Я так не думаю, ты думала, что можешь так просто улизнуть? Он хватает меня за предплечье с такой силой, что останутся синяки. Я пытаюсь вырваться, оттолкнуть, но выходит слабо. — Отпусти, придурок! Мне больно! — Детка, твоя боль- то, что мне и нужно— его глаза становятся бешеными, прямо как когда поднимал на меня руку. Холод по спине и оцепенение не дают мне применить физическую силу — Раз, два, три, четыре, пять, я иду искать… Не думай, что спрячешься еще раз… Его неадекватная улыбка пугает, ком подкатывает к горлу и чувствую, как начинает тошнить Больно. До синяка. — Отпусти. — Или что? Позовёшь кого-то? Смешно. Ты никому не нужна. Никому никогда не была— Он не успел договорить. Его рука исчезла с моей кожи. Меня оттолкнули назад — мягко, но решительно. А Леона — резко, мощно, так что его развернуло. Передо мной стоял Кёниг. Два метра ярости. Маска — чёрная. Глядящий на Леона так, будто решает, стоит ли его убивать прямо здесь. — Это ваш солдат? — голос Кёнига был ровным, но внутри него — холодное пламя. — Я просто… — начал Леон. — Ты трогал мою подчинённую, — продолжил Кёниг. —На территории моей базы. Считаешь, это допустимо? Леон побледнел. — Я… не знал, что она… — Ошибаешься дважды, — перебил Кёниг. — Во-первых, ты знал. Во-вторых — то, что ты сделал, карается дисциплинарно. Леон сглотнул. — Сэр… это недоразумение. Кёниг сделал шаг вперёд. Его тень полностью закрыла Леона. — Последнее, что ты хочешь сейчас делать — это врать мне в лицо. Леон отступил. А потом — побежал. Словно от хищника. Кёниг стоял неподвижно ещё несколько секунд. Потом повернулся ко мне. — В кабинет, Прайс, — сказал он тихо. — Сейчас. Я хотела возразить. Сказать, что сама разберусь. Что он мне больше не командир вне службы. Но его взгляд был… другим. Слишком темным. Слишком глубоким. Не злым. Беспокоящимся. Я не поняла почему. И это пугало сильнее всего. — Да, сэр, — сказала я тихо. Он развернулся. И я услышала стук его тяжёлых шагов. Гулкий. Уверенный. Тот, от которого внутри меня что-то дергается. Я последовала за ним. В его кабинет. Где нас ждал разговор, который уже нельзя было избежать Коридор казался длиннее, чем обычно. Шаги Кёнига звучали слишком громко — глухие удары тяжёлых ботинок, которым подчинялся воздух. Я шла позади, чувствуя, как внутри копится напряжение, словно оно живёт под кожей, царапая, рвя, напоминая, что я не в порядке. Совсем не в порядке. Когда мы подошли к его кабинету, он открыл дверь, даже не глядя на меня, и вошёл. Я… осталась на секунду в дверном проёме. Потому что в телефоне, который я машинально достала, когда мы шли, мигало уведомление. От него. От того, кого я годами боялась. От человека, который должен был исчезнуть. Пропасть. Затереться в прошлом, как грязь, которую смыла ливнем. Но он вернулся. Сообщение было коротким. Коротким — и ледяным. «Ты думала, что сбежала? Смешно. Я найду тебя. Ненадолго тебя хватило без контроля. Ты знаешь, чем кончается непослушание.» Под ним — второе. «Ты моя. ВСЕГДА была моей. И я заберу тебя обратно.» У меня перехватило дыхание. Будто воздух стал вязким. Тяжёлым. Невозможным. Я слышала отдалённо, как Кёниг говорит: — Прайс? Заходи. Но тело не слушалось. Трясущиеся пальцы сами пролистали вниз — ещё одно сообщение. Свежая фотография. Мой старый дом. Мой подъезд. Моя дверь. Её облупленная краска. И подпись: «Скучала?» Мир стал узким. Глухим.ьГрудь сжалась так, будто туда воткнули крюк и тянули изнутри. Звук исчез. Свет исчез. Я шагнула внутрь кабинета — и просто… рухнула на колени. Паническая атака Воздух. Нет воздуха. Нет воздуха. Пальцы немеют. Гораздо сильнее, чем в бою. Гораздо страшнее. Сердце рвётся из груди. Глаза не фокусируются. Пол уходит из-под ног. Я пытаюсь вдохнуть, но получается только болезненный, рваный звук. Я рыдаю — не красиво, не тихо, а так, как рыдают люди, которым больше некуда деться. Слёзы горячие, обжигающие. Грудь болит так, будто она сейчас разорвётся на части. Телефон выпадает из руки, ударяется о пол. В голове — один голос. Голос моего прошлого. Ты никуда не уйдёшь. Ты моя. Ты ничего без меня не стоишь. Губы дрожат. Голос не выходит. Я не могу дышать. Не могу думать. Тело — чужое. Я слышу, как дверь кабинета закрывается с глухим щелчком. И слышу шаги. Нет — удары земли. Шаги огромного человека. Он Сначала я вижу только его ботинки — массивные, тёмные. Потом — его колени, опускающиеся на пол передо мной. И совершается что-то невероятное. Полковник Кёниг — двухметровая гора силы и агрессии, — командир, который ломает людей взглядом, — мужчина, который меня избегал месяц, из-за которого внутри меня поселилась пустота, он… садится передо мной. На холодный пол. Рядом. На одном уровне. Он не касался меня раньше. Никогда. Только приказы, холод, дистанция. Но сейчас его огромные руки осторожно берут меня за плечи. Пальцы — широкие, сильные — охватывают меня полностью, но держат так мягко, что я бы не поверила, если бы увидела со стороны. — Мелани, — впервые без «Прайс». Голос низкий. Глухой. Хладнокровие растворено. Есть только его дыхание — тяжёлое, близкое. — Смотри на меня. Вдох. Я пытаюсь. Но глаза дергаются. Мутнеют. — Вдох, — повторяет он, сильнее, но не крича. — Это приказ. И я… подчиняюсь. Вдыхаю. Судорожно. Плохо. Но вдыхаю. Он приближает ладонь к моей груди — не касаясь — и говорит: — Дыши. Ровно. Слушай мой голос. Я всхлипываю, тело сотрясается, но он не отстраняется. Он не боится моих эмоций. Не злится. Не орёт. Он просто… здесь. Рядом. Держит. Как будто я не солдат. А человек, которого он не даст сломать. Я сижу на полу его кабинета, тяжело дыша, прижимая ладони к груди, а он — передо мной, двухметровая тень, склонившаяся до моего уровня. Я утыкаюсь к нему в шею, запах мускуса и табака действует успокоительно, слезы все еще не прекращаются. Его рука поглаживает спину, вторая голову, так уютно в его объятиях. Свой подбородок он положил мне на голову, а я все еще дышу ему в шею. Щекой чувствую, насколько его шея стала мокрой от моих слез, но это ничего, по сравнению с тем, какое чувство защищенности и спокойствия подкатывает к душе. В момент меня отрезвляет, он же мой начальник. Я резко вырываюсь и отсаживаюсь максимально далеко, хоть и чувствую опустошение; его взгляд направлен на меня, рукой пытается словить мою кисть, и у него это получается. И когда он спрашивает: — Кто тебе написал? я понимаю — больше молчать невозможно. Ни секунды. Я выдыхаю, и слова рвутся сами. — Вы… не всё знаете, — начинаю тихо. — Я не просто сбежала из обычной жизни. Я вообще там не принадлежала сама себе. Кёниг не двигается. Но я чувствую — слушает. Каждым мускулом, каждым напряжённым дыханием. — Я училась в военной академии, — говорю я. — С отличием. Мне было двадцать, когда пришёл первый отборочный вызов. Меня приняли. Сразу. Именно в этот момент в груди что-то ломается — снова. — Но тогда я уже встречалась с ним. Он напрягся едва заметно. Я вижу, как сжались его пальцы. — Когда он узнал, что меня берут на службу, — я глотаю воздух, — он… сначала притворялся, что рад. А потом начал говорить, что это слишком опасно. Что «женщинам в армии не место», что «я слишком хрупкая», что «такие как я там не выживают». Я улыбаюсь криво. Больно. — Я верила. Верила, что он заботится. Что он переживает. Что любит. Голос хрипнет. — Он тогда был хорошим. Идеальным. Понимающим. Теплым. Я думала — если мужчина так переживает, значит это любовь… Кёниг медленно выдыхает через нос. Жёстко. Глухо. Я продолжаю: — И я отказалась от службы. Позвонила и сказала «я не приду». Они… были в шоке. Комиссия сказала, что это глупость, что таких результатов, как у меня, не бывает. Но я всё равно ушла. В голове вспыхивает обрывок воспоминания: я стою с телефоном в руке, а он — улыбается мне с кухни. Та улыбка, которая раньше казалась доброй, а сейчас — хищной. — Я переехала к нему, — продолжаю я. — Думая, что делаю правильно. Что жертва ради любви — это нормально. Кёниг наклоняет голову. Чуть-чуть. Очень медленно. Как будто что-то внутри него треснуло. — А потом… — голос дрожит. — всё изменилось. Буквально через месяц. Теперь я смотрю в пол. — Он стал запрещать мне звонить кому-либо. Выходить из дома без разрешения. Говорил, что «миру нельзя доверять». Что «он лучше знает». Что «если я уйду, мне конец». Я сжимаю пальцы до белых костяшек. — А потом… я узнала правду. Гул в ушах. Дыхание рвётся. — Он всё это время знал, что меня приняли. Знал, что я могла начать службу. Что это был мой шанс. Моя мечта. И… он просто не хотел меня отпускать. Никому. Никогда. Я поднимаю взгляд. — Он заставил меня отказаться от жизни, потому что хотел полную власть. И когда я уже была в клетке — появились измены. Ложь. Манипуляции. Постоянное давление. Тень от фигуры Кёнига накрывает меня, как крыша. Он огромен. Он неподвижен. Он слушает так, будто каждое слово — нож под кожу. — Я сбежала, — шепчу я. — Когда он уехал на два дня. Нашла старые документы. Пересдала все тесты. Вызов пришёл снова. И в этот раз… я не позволила ему остановить меня. Я вытираю слёзы рукавом. — Я думала, он не найдёт. Что прошлое осталось в прошлом. Но теперь… он снова здесь. Тишина. Густая. Острая. Давящая. И в этой тишине он говорит — впервые за всё время без железа в голосе: — Ты сделала всё правильно. Я закрываю глаза. Эти слова… я ждала их годами. Но услышала только сейчас — от него. Кёниг молчит долго. Очень долго. Он сидит передо мной, прямо на полу. Его колени упираются в мои. Его руки всё ещё держат мои плечи. И впервые я вижу, каким он является, когда снимает маску эмоционально. Не командир. Не буря. Не гнев. Человек. Огромный, сильный, слишком большой, чтобы спрятать эмоции. Но он скрывает их. Держит внутри. Не показывает. В конце концов он спрашивает: — Почему ты никому не сказала? — Потому что… я боюсь, что никто не поверит. Что я покажусь слабой. Ненужной. Проблемой. Его пальцы чуть сильнее сжимаются на моих плечах. Не больно. Осознанно. Как будто он хочет сказать: «Я слышу». Но не может. Он поднимается первым — плавно, тяжело, как поднимается гора. Потом он протягивает мне руку. Я беру её. Она огромная. Тёплая. Сильная. Уверенная. Он помогает мне подняться. Стоит передо мной. Тень от его тела закрывает половину кабинета. — Сколько тебе нужно по реабилитации? — спрашивает он. — Врач сказал… три месяца. Он кивает. Жёстко. Решительно. Как будто уже всё продумал. И говорит: — Ты поедешь со мной во Флориду. Я поднимаю на него глаза. — Что? — У меня там дом. Защита периметра. Сигнализация. Соседей нет. Никто не найдёт. Три месяца ты всё равно будешь вне службы, на базе — небезопасно. — Почему… вы? — шёпотом. Он наклоняет голову. — Потому что я отвечаю за своих людей. И потому что ты одна не останешься. У меня перехватывает дыхание. Не от страха. От того, что впервые за долгое время… я чувствую себя не одинокой. И это пугает больше всего. — Сборы — завтра, — говорит он. — Вылетаем в 06:00. Он разворачивается — чтобы открыть дверь. Но останавливается. Поворачивает голову — чуть, едва заметно. И произносит: — Там ты будешь в безопасности. И уходит. А я стою посреди его кабинета, дрожа, понимая, что моя жизнь снова меняется. Резко. Необратимо. И совсем не так, как я ожидала.