3

Если закрыть глаза и представить, что проблемы не существует, она обязательно исчезнет. В быту работает безотказно, но когда твоя проблема — излишне деятельный акционер, избегать ее крайне сложно — догонит, ноги-то длинные. И руки тоже. Поэтому сделать вид, что она не заметила стремительно несущегося к ней Воропаева, Катя не смогла. Хотя правильнее было бы сказать, что смогла, просто Александра Юрьевича это не устроило. Он нагнал ее быстро — не то чтобы она убегала, но надеялась, что нежелание с ним говорить Воропаев считает так же, как считывает все полутона и недомолвки на ежемесячных собраниях. Но, видимо, сейчас ему выгоднее притвориться слепым — рукой обхватив за талию, Воропаев беспощадно растоптал Катину надежду добраться домой на последнем автобусе, дверь которого захлопнулась прямо перед носом. — Вы бы лучше меня отпустили, люди же смотрят. — кисло промямлила она, растирая красные от мороза щеки. — Вы что же, Екатерина Валерьевна, меня стыдитесь? Катя упрямо мотнула головой. Ну как ей такого стыдиться? Дело ведь не в этом совсем. И даже не в том, что она бросает тихое под колеса уходящего транспорта — себя. Не поэтому ведь. Привыкла уже. — И вообще, вам врач запретил ко мне подходить. — Нет, запретили вам подходить ко мне, а меня попросили вас не донимать фантазиями. Последнее он произносит с нажимом, будто убедить ее хочет, что врач — дилетант, с головой у него порядок, а Катя — единственная, кто отказывается понимать и принимать очевидное. Воропаев прижимает ее к своей груди крепче, хмурым взглядом провожая отъезжающий автобус. Катя заметила, что он такие разговоры не любит и правде в глаза он смотреть или боится, или просто не хочет. Зря. Неделя. Вот уже неделя, с тех пор как Воропаева выписали из больницы, он всячески ее обхаживает до работы, надоедает во время, мешает после. В его сознании, надломанном после столкновения со статуэткой, раздробленном из-за повредившейся от удара памяти, смешалось всё: люди, кони и почему-то сама Пушкарева. Во всем этом мысленном бардаке она занимает не последнее место, вокруг которого возвели, кажется, своеобразный алтарь. — Не подпитывайте его грезы, пресекайте и старайтесь как можно меньше контактировать. Дайте ему понять, что реальность, а что плод его воображения. Терапия, естественно, наш главный инструмент, но реабилитация будет идти гораздо быстрее, если мы по возможности отгородим его от своего рода триггеров. В данном случае — от вас. Если бы это было так просто. Рекомендациям лечащего врача Воропаева Катя следовала беспрекословно, жаль, что пациенту было до лампочки. Катя, быть может, и уволилась бы совсем, но у нее обязательства перед Андреем Палычем, кредиты свои и компании, и Воропаев, который неконтролируемый в своем упрямстве, будет переть как бульдозер напролом. Только на кой она ему сдалась, врач внятно объяснить не смог. Развел руками, отшутился, что пути поврежденных лобных долей неисповедимы. Немногим позже, когда Катя собиралась уходить, голос врача нагнал ее у двери. — Вы должны понимать, наше подсознание — структура сложная, хрупкая и не до конца изученная. Мы можем только предполагать, в каком-то смысле бестолково тыкать пальцем в небо, поскольку пациент нам сейчас не помощник. Возможно, замена образа его невесты вами произошла потому, что невеста вызывает у него сильные негативные эмоции, а вы, напротив, сильно положительные. А может быть, это всё оттого, что вы — первая, кого он увидел после несчастного случая. Наверняка сказать, увы, нельзя. Хватка на талии ослабла, а затем исчезла вовсе. Воропаев спрятал руки в карманы черного пальто. Он стоит все еще близко, склонив голову чуть набок, вглядывается в ее лицо, видимо, пытаясь выцепить для себя ответы на одному ему известные вопросы. Воропаев всегда был в ней заинтересован, в ее мозгах, в незаурядных способностях. Обидно, конечно, что в других плоскостях она заинтересовала такого человека, как Александр, только после того, как тому проломили череп. Вот так всегда. Она понуро опустила голову, упрямо разглядывая носки своих зимних сапожек. — Что с вами не так, Екатерина Валерьевна? — Хотела бы я вам задать тот же вопрос, но мы уже выяснили, что у вас — диагноз, — пробормотала Катя. Выстроить между ними стену будет попросту невозможно, если она продолжит с ним любезничать. Но что ему Катина соломенные укрепления, которые развалятся, стоит только посильнее на них подуть? — Не нужно воспринимать всё в штыки, я же не оскорбить вас пытаюсь, а понять. — Они смотрят друг на друга еще с минуту, а затем Воропаев подставляет локоть. — Пойдемте, я вас подвезу. Заодно и поговорим. В салоне было тепло, даже жарко. Кате пришлось стянуть берет и ослабить узел на шарфе, оставив его свободно висеть на шее, хотя и его тоже хотелось запихнуть куда подальше, но без него ей было бы попросту неуютно, как рыцарю без забрала во время боя. — Ну что вы напыжились, будто бы я вас силой затолкал в машину. Расслабьтесь, Екатерина Валерьевна, я же сказал — поговорим. Только и всего. Только и всего. Катя хочет возразить, но получается только икнуть. Даже говорить с ним ей не стоило вообще, а ему — так рано выписываться из больницы. Это ведь не он останется потом у разбитого корыта, не он влюбится по-настоящему — глубоко и крепко, — а она. Катя уверена, что могла бы в него влюбиться именно так, встреться они раньше, до «Зималетто», или хотя бы до того, как она была очарована Ждановым. Потому что Воропаев, несмотря на свой сложный характер, был внимательным к мелочам, галантным и обходительным, насколько это возможно. Может, она и подколы его не воспринимала бы в штыки, не будь у нее столько чужих секретов. Уж себе она точно не считала нужным врать, словесные перепалки с Воропаевым ей нравились, приносили удовольствие и небольшую разрядку — на Жданова ведь не сорвешься, а надо бы, — будь она посмелее, может, начала бы флиртовать… Нет, это уже попахивает бредом, надо будет потом уточнить у врача, не заразно ли Воропаевское фантазерство. На всякий случай. Разговор у них не клеился. Александр Юрьевич решил начать с погоды, видимо, для того, чтобы дать ей передышку, потом прошелся по своим коллегам, имена которых ни о чем ей не говорили, а потом, совсем неожиданно, уловив ее скучающее выражение лица, начал рассказывать о каких-то котах. Катя отлипла от стекла, за которым стремительно проносились одинаковые высотки вперемешку с разноцветными ларьками, и повернулась к нему, разглядывая на этот раз с интересом. Кот, ну надо же! — А какой породы у вас кот? Она поддалась чуть вперед, Воропаев замешкался, прежде чем ответить. — Кошка. И У нас. Это вообще твоя была идея. — Александр Юрьевич… Интерес быстро сменился раздражением, Катя со вздохом откинулась поглубже в кресло. — Нет, ты дослушай. У нас была кошка. — Нет, не было никакой кошки. — Была! Рыжая такая, с поломанным дырявым ухом, терпеть ее не мог сначала. Когда ты ее принесла, тощую — правда, одни кости торчали — и грязную, я предложил вернуть это чудовище обратно на помойку. Это, кажется, была наша первая крупная ссора и первый раз, когда спать меня отправили на диван. Чепуха — хорошее имя, и ты, кстати, согласилась — в итоге отъелась до совершенно неприличных размеров, пришлось посадить ее на диету, знаешь, мы ведь тогда… Катя поджала губы. В груди предательски заныло, в глазах защипало, да и вообще настроение из плохого упало до совсем скверного, и от той нежности, с которой Александр «вспоминает» что-то об их общей жизни, где-то внутри поселилось самое мерзкое — чувство глубокой невосполнимой потери. Это ведь всё не взаправду, придет в себя и забудет, или посмеется над собственной глупостью. Александр Юрьевич продолжал говорить, но дальше Катя не слушала, твердо уверившись, что дистанция нужна, иначе этот болезненный бред захлестнет его с головой, а Пушкареву все выставят виноватой (потому что больше некого). Терпение было на исходе, благо они повернули в знакомый двор и больше не нужно делать вид, что ее хоть сколько-нибудь волнует (вообще-то очень, но Александру об этом знать необязательно), что там еще происходило между Воропаевым и этой вымышленной Катенькой Пушкаревой. Машина остановилась у подъезда, но двери открывать Воропаев не спешил. — Александр Юрьевич. Воропаев наконец повернулся к ней. Вид у него был слегка виноватый, но решительный. — Что с вами не так, Екатерина Валерьевна? — Вы уже спрашивали. —А вы не ответили, — он покачал головой. — Вот он я, весь перед вами, можно сказать, во всех смыслах беспомощный, влюбленный, черт бы вас побрал, — пользуйтесь, — Воропаев раскинул руки в стороны, говорил громко и едко, теперь уже больше похожий на привычного себя. — На вашем месте любая бы девушка окольцевала меня в первый же день, не удосужившись сводить в больницу. Но вы будто не шанс на лучшую жизнь во мне видите, а… — Вы считаете я живу плохо? Ей совершенно не нравился оборот, который принимал этот разговор. — Нет, но я считаю, что вы берете от жизни меньше, чем могли бы. И чем раньше начнете, тем лучше. Раздражение, зревшее в ней весь остаток пути от «Зималетто» до дома, наконец нашло выход. — Вы слишком высокого о себе мнения. Почему вы думаете, что мое «лучше» должно начаться именно с вас? Александр довольно кивнул, будто бы только и ждал от нее этого вопроса. —Потому что, Екатерина Валерьевна, — а теперь следите за руками, — я вам нравлюсь. А вы нравитесь мне. Пусть вы считаете меня… больным, но поверьте, мне и до травмы было бы не стыдно сходить с вами в ресторан, в отличие от некоторых. И мне не нужно напиваться, чтобы поцеловать девушку. У меня, как вы поняли, на вас планы серьезные и далеко идущие. Всё просто, правда? Катя побледнела. — Откуда вы… Воропаев теперь был ближе. Одной рукой он опирался на подголовник ее кресла, другой потянулся поправить шарф. Катя втягивает голову в плечи, проваливаясь по уши, стараясь слиться в одно целое с крупной пурпурной вязкой. Какой позор! — Бросьте, Екатерина Валерьевна, неужели вы думали, что меня так просто обвести вокруг пальца? Не спорю, обставили вы это дело прытко и хитро, голову поломать заставили. А то, что Андрюша со своим Шалтаем-болтаем вместо того, чтобы обратиться за помощью к старшим Ждановым, решил воспользоваться вами, ход хоть и подлый, но не новый. Им это еще аукнется, как и вам. Тут с Воропаевым происходит нечто странное: он мельком бросает взгляд на ее мертвецки белое, как ей кажется, лицо и тут же смягчается. Словно побежденный, утыкается лбом в плечо, как бы прося прощения. Вздыхает и отступает, возвращаясь на свое место и освобождая Кате пространство, чтобы у нее была возможность хотя бы дышать, что она в итоге и делает. — Прости. Я не хотел тебя пугать. Расскажу как есть — не поверишь, поэтому скажу так: я был зол, когда узнал. В первую очередь на себя, за то, что позволил этому случиться, затем на Жданова с Малиновским за их гениальные планы. Но не на тебя. Поэтому я прошу тебя не прогонять, а дать мне шанс доказать, что всё это — не плод моего воображения. Ну? Что скажешь? Кате нечего было сказать. Ей хотелось только одного: поскорее оказаться дома и лечь в постель, обложиться подушками и представить, что ее не существует, как и проблем компании. И Воропаева с его ухаживаниями. — До свидания, Александр Юрьевич. — До свидания, Екатерина Валерьевна. До своего подъезда Пушкарева чуть ли не бежит и проскальзывает внутрь, не оглядываясь