IX. Любовь одна виновата, часть 3

Лёгкое напряжение заполнило квартиру, словно невидимый воздушный шар, готовый лопнуть от одного неловкого слова. Елена, придав своему морально уставшему лицу оттенок стойкости, скрестила руки и направила взгляд в Левандовского, терпеливо — и вместе с тем требовательно — ожидая его ответа. Это было невыносимо: видеть рядом бесконечно любимого и в то же время чужого человека, ощущать его близость — и не чувствовать тепла, которое недавно было таким живым и родным. Разумеется, Сайко, быть может, уже внутри себя поняла, что была слишком резка. К тому же характер у неё был непростой. Но оттого она не менее прекрасная. Для него. Но её глубокая любовь устала — бесконечно прощать, закрывать глаза, снова и снова верить. Так легко произносить эти слова, и как же мучительно трудно воплотить их в жизнь. А может, всё это и не должно требовать усилий… может, оно обязано случаться само собой? Зачем тогда она нужна ему, если он не готов идти навстречу и воплощать это в действии? Может быть, всё это — их любовь — лишь история, выдуманная ею самой, красивая и болезненная иллюзия? Самокопание — не лучший выход. Но и их разговоры, редкие и мучительные выяснения перед её побегом, оказались с его стороны настолько трусливыми, что всё это утратило смысл… стало бесполезным. Она устала. Всему однажды приходит конец — особенно тогда, когда люди перестают стараться, любить. Их отношения с самого начала были странными: они вроде бы и вместе, как пара, но слишком часто — порознь, словно две свечи, горящие рядом, но не согревающие друг друга. А может, Клава была права? Их звёзды слишком далеко друг от друга, чтобы однажды сойтись и зажечь общее небо — им суждено лишь мерцать поодиночке, сохраняя свет, но так и не став созвездием. Наверное, они начали слишком рано и чересчур поспешно — всё закружилось, как вьюга, не оставив времени ни на дыхание, ни на осмысление. Между ними осталось слишком много недосказанности, прошлого. Безостановочно перебирая в себе возможные шаги и варианты решений, Елена всё же сумела вырваться из этого внутреннего хаоса и наконец сосредоточила взгляд на нём. — Зачем ты приехал? — тихо произнесла она, едва заметно сведя брови, выдавая скрытое раздражение. Что происходило с ним? Перед ней стоял уже не тот Левандовский — не ослепительно гордый и не всесильный, каким она привыкла его видеть. И всё же в нём оставалась та самая мужественность, лишь притихшая, словно потускневший свет, скрытый за тенью сомнений. Евгений молчал. Перебирая в уме все тщательно выстроенные варианты ответов, он ясно понял: на этот раз не годился ни один. Слишком многое уже было сказано не так, и каждое прежнее слово оборачивалось теперь холодным эхом между ними. Как же невыносимо ему было жаль. Как же глубоко и остро болело внутри — за неё. Вина лежала на нём целиком, без оправданий и попыток укрыться от правды. И всё же она оставалась для него недосягаемой, словно берег, к которому он опоздал приплыть. Как бы она ни сомневалась в себе, какими бы суровыми именами себя ни называла, для него она была безупречной — бесконечно желанной, единственной. Только его. И никакого Ильи, никаких посторонних теней в её судьбе быть не должно. Она принадлежала ему — сердцем, мыслями, самой душой. Осознать это оказалось удивительно легко. Просто слишком поздно. Он не смел подойти ближе. Боялся её окончательного отречения — того мгновения, когда она вычеркнет его из своей жизни. Возможно, она и вовсе выставит его за дверь навсегда… но если бы только сначала выслушала. Если бы нашлись слова. Правильные. Нужные. Те, что ещё способны спасти хотя бы тень того, что между ними когда-то было. Да, он ревновал — мучительно, до внутреннего озноба. Но она имела на это право. Право вернуть ему его же боль, направить её прямо в сердце, словно немой упрёк: «Почувствуй. Проживи. Пойми. И знай — я всё ещё люблю». Он не смел сердиться на неё. Ни на одно её слово, ни на один шаг. Его злость должна была быть обращена лишь на себя — за то, что позволил ей уйти, пусть всего на мгновение, позволил ей ощутить чьё-то чужое присутствие рядом, примерить тепло другого, которое по праву должно было быть его. Его молчание не было глупым — она это прекрасно понимала. Но лёгкий яд уже поднимался к её губам, требуя выхода: уколоть, задеть, ранить. Не позволить себе снова обжечься, не дать ему пока приблизиться слишком близко. — За тобой, — тихо ответил Левандовский, не отрывая от неё взгляда. Внутренняя обречённость накрыла его в тот миг, когда он опустил глаза вниз: аккуратный живот был скрыт бежевой тканью, словно бережно укрыт и защищён от всего мира. — За вами, — поправился он, вновь поднимая взгляд на Елену. Сердце её болезненно дёрнулось, пропустив удар, но она заставила себя сохранить стойкость, не позволяя ему вновь увидеть её слабость. Слишком рано она ему поверила, слишком легко доверилась — уверовала в то, что принцы на белых конях всё ещё существуют. Но нет. Они вымерли — растворились в громких словах и несбывшихся обещаниях, утонули в сомнениях и так и не доехали до тех, кто ждал их слишком искренне. — Ты прогнал Илью, — произнесла она наконец, удивляясь собственным словам, словно они сорвались с губ раньше, чем она успела их осмыслить. И кем он был для неё, этот Полуяров? Далёким эхом детства, смутным воспоминанием о человеке, чьё лицо давно стёрлось из памяти, но имя по-прежнему всплывало между ними — неуместно и тревожно. — Ему здесь не место, — твёрдо сказал Левандовский, и в его голосе прозвучало нечто большее, чем простое утверждение — притязание, словно он всё ещё держался за право на своё. Он не мог командовать, не смел решать за неё или расставлять границы. И всё же внутри жила непреложная уверенность: она — его женщина. И только. — Да что ты говоришь? — с обидой в голосе произнесла Сайко, скрестив руки на груди. Он был абсолютно прав — она это знала, чувствовала кожей. Но признать это вслух не смела. Кто он такой, чтобы так говорить? Неужели он решил, что весь мир вращается вокруг него, что только ему позволено иметь связи и ошибки? — Заметь, я женщина незамужняя, — добавила она холоднее, чем собиралась, — и мне не перед кем оправдываться. — Незамужняя, но не свободная, — мягко и почти бережно поправил её Евгений. Её колкости он принимал без возражений и объяснений. Она имела на них полное право. Что уж там — где-то глубоко внутри он даже был рад такому повороту: пусть язвит, пусть кричит и злится, лишь бы не молчала. Лишь бы продолжала говорить с ним, оставаясь здесь, рядом. — Жень, — выдохнула она, на мгновение прикрыв глаза, словно собираясь с последними силами. Она устала. По-настоящему, до дрожи внутри. Устала быть сильной — даже рядом с ним, человеком, в котором всего за несколько месяцев ей привиделось, открылось и почти сбылось её счастье, — я так больше не могу. Он видел её смятение — сжатые в кулаки руки, напряжённую тишину между ними — и понимал: сейчас она сделает выбор. Шагнёт либо в неизвестное будущее, либо вернётся в знакомое, но несчастное прошлое. Он не хотел клясться, давать обещания, снова выдумывать красивые слова. Не потому, что не мог — а потому что знал: ей это больше не нужно. Им не нужно. — Когда я переехала к тебе, — продолжала она, смотря куда угодно, но не на него, — то была настолько счастлива, что кружилась голова. Я думала, что так не бывает, — призналась она, слегка горько улыбаясь, — так идеально. Левандовский неотрывно смотрел на неё, словно пытаясь запомнить каждую черту, каждую тень усталости в её морально истощённых глазах. И с болезненной, беспощадной ясностью до него доходило: он опоздал. Чертовски, непоправимо опоздал. Вина накрывала тяжёлой волной, от которой невозможно было укрыться. Лишь теперь, слишком поздно, он по-настоящему понял, как глубоко она его любит — тихо, без условий, как бережно держится за их отношения, словно за последнюю нить смысла, не позволяя им оборваться окончательно. — Поначалу я с пониманием относилась к твоим задержкам на работе, но потом я поняла, — она наконец подняла взгляд на него, нервно всматриваясь, — что все это было лишь отправной точкой. И я пыталась войти в твою жизнь, понять, но, — легкая пелена в глазах всё же была замечена мужчиной, который все еще с трудом держался на расстоянии, — я другой человек. Я абсолютная противоположность тем, — она махнула рукой в сторону, — с которыми я знакомилась. Возможно, я слишком глупа или недостаточно фальшива для всего этого, но уж как есть. С каждым днём, — она продолжала, — я все больше и больше сомневалась в том, что мы друг другу подходим. Нет, конечно, — она мотнула головой, — иногда я ощущала, что мы семья, что все это поправимо. Но, — она слегка шмыгнула носом, и одинокая слезинка скатилась по её щеке к губам, — я больше не могу так, Жень… Елена стояла, пытаясь унять дрожь и подавить внутренние рыдания, однако главный поток её мыслей словно сам собой срывался с губ. Она говорила, стремясь вытолкнуть из себя боль, словно тяжёлый камень, но сердце, вновь отозвавшееся ноющей пустотой, она больше не собиралась собирать по частям. Нужно выбирать.