Часть 2

Несколько месяцев спустя — Вам надобно пить более жидкости, графиня. И я всенепременно выпишу вам укрепляющую микстуру.       Жан приложил холодный раструб стетоскопа к груди Ольги. Под тонким батистом её белья он слышал не только хрипы легкой простуды, но и неистовую дробь сердца, готовую вырваться наружу. Ничего фатального; лишь инфлюэнция, коварно подстерегающая в сырых смоленских туманах.       Ольга судорожно прижала платок к губам. Глухой кашель сотряс её тонкие плечи. Она с немым ужасом воззрилась на белоснежную ткань: не проступит ли на ней роковая алая печать? — Это чахотка? Je vous en prie Жан, не скрывайте от меня истины!       Дешам едва заметно покачал головой. Никаких следов палочки Коха, этого бича столетия, в её теле не было. — Лишь сезонный недуг, сударыня. В подобную слякоть лучше оставаться в стенах дома, однако свежий воздух — ваш лучший союзник. Как только выглянет солнце, непременно извольте гулять в саду, — успокоил её Жан, с сухим щелчком запирая инструменты в кожаный саквояж.       Он поспешно отвел глаза, но Ольга уловила это секундное замешательство. — Вы совсем меня забыли, милый Жан? — её голос, обычно ровный, теперь дрожал от невысказанного волнения. — Это решительно невозможно, ваше сиятельство, — интимно понизил голос Дешам, ощущая, как воздух между ними сгущается, точно перед грозой. — Я приняла решение остаться в Смоленске, — продолжала она, комкая в руках кружевной платок. — После кончины графа Воронцова претендентов на мою руку — а вернее, на мои деревни и капиталы — явилось великое множество.       Ольга с горечью ощущала себя вещью, выставленной на постыдный торг. Всякий новый варвар, получив законные права супруга, вновь стал бы диктовать ей свою волю, запирая её душу в золотую клетку. — И вы уже остановили на ком-то свой выбор? Несомненно, это достойнейший из мужей, — вежливо, но с затаенной болью отозвался Дешам. — Самый лучший из всех, — Ольга буквально преобразилась, излучая лихорадочную радость. — Вы составите счастье своему избраннику, — прошептал Жан, не в силах оторвать взгляда от золотистого сияния её глаз. — Этот избранник — вы, милый Жан. Я более не желаю расставаться. Останьтесь со мною навсегда… в этом доме, в этой жизни.       За окнами окончательно догорел закат, уступив место неуютному осеннему вечеру. Холодный ветер завывал в дымоходах, нагоняя свинцовые тучи; голые сучья лип с сухим стуком бились в стекла гостиной, точно просясь внутрь — Écoutez-moi bien, — Жан осторожно высвободил пальцы, боясь, что их мертвенный холод выдаст его природу. — Вы видите во мне спасителя, un médecin dévoué, преданного лекаря… Но я — иностранец без прошлого, человек теней. Le monde не простит вам этого шага. — Mon cher Jean, — она коснулась его ледяной руки, — Пусть говорят что угодно! Это моя жизнь, и ни одна живая душа не вправе указывать мне, кого дарить своей любовью. Да, Жан, я желаю стать женою доктора Дешама. — Vous ne savez pas ce que vous demandez, — глухо произнес он. — Быть моей — значит разделить со мной не только дом, но и… вечную суровую осень, которая всегда следует за мной. Вы ищете жизни, Ольга, но во мне её — pas une goutte.       Ольга вздохнула, и в её взоре, обращенном к доктору, отразилась бесконечная нежность, смешанная с кротким участием. — Je sais, Жан, что вы отринули родину и обречены на сиротское существование в чужих пределах. Pauvre exilé! Но ныне вашим скитаниям положен предел. Мы станем предаваться веселию целую вечность.       При слове «вечность» сердце Жана, давно не знавшее живого трепета, сжалось от невыносимого стыда. Ему почудилось, будто он — низкий обманщик, заморочивший голову дитяти. — О, если бы мои обстоятельства были столь же достойны, как ваше сердце, — глухо отозвался он. — Увы, я бесконечно виноват перед вами, mon ange. — Не страшитесь молвы, — Ольга коснулась его рукава, и её голос окреп. — Тем паче здесь, в Смоленске. В Петербурге, несомненно, случится грандиозный scandale, но какое нам дело до столичных пересудов? Мы станем вкушать радости нашего рая в сени старого графского сада. А если душа ваша потребует дела — что ж, извольте запираться в кабинете, ведите чинные беседы об урожаях и податях с приказчиками… — Боюсь, это возможно лишь в краткие перерывы между эпидемиями холеры, — с горькой иронией прервал её мечты Дешам, возвращаясь к роли медика.       На краткое мгновение он и сам поддался этому наваждению. Перед его мысленным взором промелькнули семейные чаепития на террасе, упоительно нежные объятия на рассвете под соловьиные трели… Жизнь, которой он был лишен навсегда.       Ольга с внезапным испугом заметила, как лицо француза исказилось выражением глубочайшей скорби. Он смертельно побледнел — даже более обычного, — не дерзая поднять глаз на ту, чью жизнь он был готов невольно погубить. — J’aurais dû m’expliquer bien plus tôt, — глухо, точно преодолевая сопротивление самой судьбы, проговорил Жан. — В моём прошлом, Ольга, сокрыта одна мрачная, неискупимая тайна. — Я не страшусь вашего прошлого, — мягко, с той чистосердечной отвагой, что свойственна лишь любящей женщине, ответила графиня. — Даже если это прошлое безжалостного убийцы? — Он вскинул на неё взор, в котором на мгновение вспыхнул холодный, нечеловеческий блеск. — Так вы… вы скрываетесь в Смоленске от правосудия? — Ольга замерла, но в её испуге не было отвращения.       Мысль её стремительно неслась прочь от морали света. Доктор Дешам — преступник? Быть может, на родине его ждал эшафот или пожизненная каторга? Но какое ей, богатой вдове, бегущей от золоченой клетки Петербурга, дело до парижских драм! Если она сама ищет спасения в этой глуши, то почему бы Жану не обрести здесь убежище? — Quel roman! — какой роман! — усмехнулась она, стараясь скрыть дрожь в голосе за светской непринужденностью. — Une tragédie grecque, — поправил её Дешам. — Безнадежная борьба со злым роком. — Но герои трагедий непременно погибают в финале. Не клевещите на себя, monsieur le docteur. Вы слишком прекрасно выглядите для трупа, — бросила она со смелым вызовом.       На мраморном столике в сиянии канделябров алело вино. Графиня медленно наполнила бокал; густая рубиновая влага напомнила Жану о другой, более желанной субстанции. Ольга пила неспешно, наслаждаясь терпким вкусом свободы.Отныне каждый день станет праздником. Больше не будет тошнотворных нотаций тетушек, не будет ханжеских улыбок светских львиц и липких взглядов полупьяных кавалеров. Ей более не нужно носить маску добродетели перед теми, кто готов продать душу за первый встречный скандал. Она не отдаст свою руку без любви — и если её избранник отмечен печатью Каина, она разделит с ним это проклятие. — Sans cérémonie, mon cher Jean, — мягко промолвила Ольга, приглашая доктора разделить с ней вечернюю трапезу.       Жан принялся мерять гостиную неверными шагами, сжимая в бледных пальцах бокал. Сделав глоток — скорее по привычке, чем от жажды, — он остановил на Ольге долгий, пугающе неподвижный взгляд. — Поверьте, сударыня, это не было моим свободным выбором. Я… я остался в этих пределах, когда наша великая армия совершала свой скорбный путь от Москвы к Парижу.       Ольге почудилось, что рассудок её помутился. В памяти всплыли рассказы дедов о двенадцатом годе, о пожаре Первопрестольной. Но Дешам смотрел на неё с беспощадной серьезностью, и речь его явно шла не о недавних крымских баталиях. — Смоленск… двенадцатый год… Французская армия? — голос Ольги сорвался. — Позвольте, сколько же вам лет, Жан-Клод?       Жан круто развернулся на каблуках, и свет тяжелой люстры озарил его лицо. Нити седины у висков, которые она принимала за признак благородной зрелости, отлили мертвенным серебром. — Восемьдесят три года, графиня. Je suis un vampire.       Сердце Ольги пропустило удар, в груди стало тесно и холодно. — Этого… этого не может быть. Вы бредите, Жан!       Дешам судорожно вздохнул, точно выныривая из ледяной полыньи прошлого. Перед его взором вновь встали заснеженные смоленские тракты, предсмертный хрип товарищей и та нестерпимая боль, на смену которой пришел адский, иссушающий душу голод. — Мой земной срок истек, когда мне едва исполнилось тридцать пять, — медленно, точно роняя камни в колодец, произнес он. — С того часа я пью кровь. Я не старею, Ольга. Но я и не живу. — Вампир? Упырь из народных сказок? — Ольга впилась глазами в его облик.       Пред ней стоял изящный, худощавый господин, в котором не было ничего от чудовища: ни клыков, ни перепончатых крыльев. — Но отчего же я… отчего я доселе жива? — Мы не всегда несем смерть, — Жан горько усмехнулся. — Можно испить лишь малую долю, сохранив человеку искру бытия. Я постиг это искусство долгой и мучительной практикой. — Я не верю! — вскричала она, бросаясь к колокольчику. — Эй, люди! Живо сюда!       На призыв графини в дверях вырос лакей. Жан ждал, застыв в тени портьер, как изваяние. — Прошка, — голос Ольги звенел от нервного возбуждения, — доктор желает пустить тебе кровь. Надобно проверить, не гнездится ли в доме холерная зараза.       Мужик в ливрее, привыкший к причудам господ, покорно опустился на диван и засучил рукав. — Помилуйте, барыня, кака така холера? Откудова ей взяться? — ворчал Прохор, пока Жан с профессиональной ловкостью устанавливал медный тазик и извлекал из саквояжа скальпель.       Кровь хлынула в миску густой, темной струей. Спустя мгновения Жан наложил искусную повязку и коротким жестом отпустил слугу.       Ольга с замиранием сердца взирала на дымящуюся в тазу влагу. Неужели этот багряный ужас может прельстить кого-то в здравом уме? Она перевела взгляд на Дешама. Лицо доктора преобразилось: ноздри его трепетали, ловя тяжелый запах свежего тепла, а взгляд, лишенный прежней скуки, горел затаенным, хищным пламенем. Он облизнул пересохшие губы, ноздри Жана трепетали словно его прельстил запах жаркого или десерта. — Так вот для чего вы избрали стезю медика? — испуганно прошептала Ольга, не отводя взора от багряной чаши. — Напротив, — Жан бережно переливал кровь в хрустальный бокал, и тонкое стекло жалобно звенело под его пальцами. — Врачом я был еще до того, как темная воля обратила меня в это… существо. В прежние времена я обходился лишь своими клыками. — Merci, — поблагодарил он, принимая из рук графини сосуд.        Жан сделал глоток, затем еще один; капля крови, точно рубин, застыла в уголке его рта.Ольга смотрела на него с болезненным восторгом, точно завороженная коброй. — Но где же… где ваши клыки, Жан?        Дешам оскалился. Лицо его пошло судорогами, губы мучительно раздвинулись, обнажая хищную белизну кости. Зрачки вытянулись в вертикальные щели, как у ящерицы, а на тонких пальцах с сухим треском удлинились гладкие, острые когти. Ольга вздрогнула, прижав ладони к груди.       — Простите… я не желал вас устрашать. Не следовало этого являть, — Жан с видимым усилием вернул себе человеческое обличье.       Он жадно допил густую, пахнущую железом влагу. На скулах доктора проступил живой, пугающий румянец; мертвенная бледность отступила, и он сделался похож на господина, который только что вкусил превосходный ужин и пребывает в наилучшем расположении духа. — Вы вольны пить кровь… точно сок или выдержанное вино? — медленно проговорила Ольга Анваровна, и в её голосе страх боролся с жгучим любопытством. — Oh, oui! — подтвердил Жан. — К тому же я хирург, и годы практики научили меня обуздывать свои аппетиты. — Значит, вы живете как обычный смертный? Вам надобна лишь эта пища, дабы попирать законы времени?       Ольга с внезапным порывом потянулась к миске, готовая последовать его примеру, но Жан мягко, но властно перехватил её кисть. — Ma chère, — предостерег он её, — умоляю, не делайте этого. Даже если вы станете ежедневно испивать кровь всей вашей дворовой челяди, вы не обретете вечности. Лишь расстройство желудка станет вашим уделом. — Я никогда не мыслила, что увижу вурдалака… Это… это превосходит всякое воображение! — Нас немного, — горько усмехнулся Дешам. — Оттого мир и пребывает в благостном неведении. Молю вас, сохраните мою тайну под замком вашего молчания.       Ольга обвила его шею руками, прижимаясь к нему так близко, что Жан чувствовал жар её кожи. Снаружи ноябрьская непогода продолжала терзать Смоленск, навевая на маркиза призраки ледяной смерти двенадцатого года. Ему до боли захотелось скрыться от себя самого в тепле этого особняка, в объятиях этой женщины. Что дурного в том, если вампир на время «поиграет в людей»? Будет пить кофе по утрам, слушать её меланхоличное фортепиано, бродить под руку в саду… Mon Dieu! Неужели сей призрак счастья возможен?       Он склонился к её уху, и его шепот был сладок, как запретный плод: — Veux-tu devenir ma femme?