Глава 4

Зимний Излом наступил словно бы слишком скоро. Ребенком Агнес ждала этого дня с трепетом. Няня не укладывала их допоздна: рассаживала в детской у большого камина, где за чугунной решеткой трещали смолистые поленья, и пересказывала надорские предания — чаще жуткие истории о беспечных путниках и Закатных тварях. Хрупкая Айри обожала слушать подобные ужасы, может, оттого, что часто болела, и развлечение это было ей привычно. Дикон сидел всегда тихо, угрюмо завернувшись в одеяло. Тренировал бесстрашие. Агнес незаметно протягивала к нему ладонь — бояться вместе не так зазорно. Она была на самом деле донельзя впечатлительной и из-за таких вот забав совершенно не переносила темноту. Временами она и держалась лишь потому, что позорный её побег расстроил бы всё действо, производимое украдкой. Обитатели особняка на улице Мимоз, напротив, почитали Излом праздником как в языческие времена. Дом готовили загодя: натирали воском паркет, мыли лестницы, чистили камины; в её комнатах сменили портьеры, которые сочли износившимися. Агнес нравилась простая, чуть потускневшая золотая вышивка на бледно-зеленом бархате, но она не решилась возражать. Утром Лаура привычно явилась с водой для умывания, мурлыча под нос незамысловатый мотив. Она всегда сохраняла вид создания беспечного и радостного, но сегодня излучала ещё нетерпеливое, по-детски восторженное предвкушение торжества и в том до острого укола псевдоузнавания походила на бойкую Эдит. Наблюдая за быстрыми смуглыми пальцами, Агнес рассеянно подумала, что шумной южанке должен быть в тягость чужой и чуждый молчаливый траур, что её, поцелованную солнцем, угнетали, быть может, и строгость лишенного красок наряда, и отстраненная холодность её госпожи. Создатель повелел быть добрыми ко всем, над кем дарована нам малейшая власть. Как у Иоанна Агарийского: «…добрый господин вознагражден будет равно как покорный слуга, ибо, властвуя справедливо, он служит Ему, как иной призван служить своим смирением». Девочка устыдилась своего прежнего равнодушия. Она намеревалась теперь со спокойным сердцем отпустить камеристку: помочь с корсетом может случайная горничная, а с прочими деталями Агнес вполне справлялась без сторонней помощи. — Вы гневаетесь на меня, дорита? — настороженно шепнула кэналлийка, беспокойно дернув завязки господского платья. — Вовсе нет. — Агнес не думала сердиться. — Отчего же отсылаете? — Сегодня Излом, — неловко пояснила она. — Проведи это время с теми, кто тебе дорог. Темные глаза Лауры округлились, засверкали, словно она была огорчена. — Вы дороги мне, дорита! — воскликнула она горячо. — Я не хочу бросать вас одну! Несколько секунд Агнес, растерянная, стояла в молчании. Ей разом стало тесно в груди от смущения и чего-то ещё — незнакомого, горячего. Щеки немилосердно пылали. — Спасибо, Лаура, ты очень добра, — нашлась она наконец. — Я не отсылаю тебя, просто… освобождаю от обязательств. Мне не потребуется помощь, я собираюсь только молиться сегодня. — Дорита, вы… — кэналлийка подалась к ней, мимолетно сжала тонкие девичьи пальчики между своих горячих ловких ладоней. — Пусть грядущий год принесет вам радость! За завтраком дора Мариса была необычайно весела, смеялась и шутила со слугой, подающим к столу. Агнес чувствовала в их обращении какую-то фамильярность, почти интимность, но в этом доме слишком многое было ей непривычно, и она не придала значения щекотной неловкости в солнечном сплетении. Вскоре Агнес опостылело наблюдать многажды изученный узор на тарелке. Она подняла глаза. Дуэнья сегодня отчего-то накинула на плечи пелерину — сливовый шелк красиво оттенял её золотистую кожу. Так странно, она была ведь лет на десять старше матушки, но казалась свежее и моложе. Заметив её взгляд, дора улыбнулась и заявила, не изменяя легкому тону, что на Излом полагается предаваться праздности, а не заниматься науками. В сущности, это означало, что несколько дней герцогиня, лишенная общества менторов, будет предоставлена самой себе. Агнес не ощутила ни расстройства, ни радости, но ответила на улыбку. Когда к десерту подали яблоки в меду, девочка поняла, к чему дора третьего дня выспрашивала у неё о северных лакомствах. Видеть традиционные надорские сласти на серебре с гербом Алва оказалось тошно. То было не отвращение, только глубинное плотское отторжение. Такое случается, если приходится вдруг столкнуться с тем, что прежде принадлежало в сознании как бы разным мирам; смешавшись, оно рождает впечатление столь чуждое привычному, что тело отзывается помимо разума. Но дора Мариса старалась, конечно, её порадовать, и Агнес, не желая никого расстраивать, усилием воли справилась с собой, а затем и с яблоком. Она поблагодарила дуэнью за внимание и просила также передать благодарности Кончите. Пусть она ни разу не видела этой женщины, кухарку почитали здесь наравне с домоправителем. Сдержанность отняла нежданно много душевных сил, и к концу трапезы герцогиня мечтала лишь оказаться в собственной спальне, забытая всеми доброжелателями. В учтивых простых выражениях, ставших за эти недели привычными, Агнес попросила оставить её для молитвы, и дора не отказала подопечной в уединении. Наверняка, ей самой утомительно было дни напролет наблюдать недвижимый профиль, склоненный над пяльцами или книгами. После обеда в людской стало шумно, кэналлийские кантионы, перемежаемые вспышками смеха, звучали всё звонче с пьянящей, бесхитростной радостью. Слуги без господина во все времена позволяли себе больше, а герцог уехал затемно и до сих пор не вернулся. Агнес слышала, как выводили на двор его вороного мориска. Девочка поднялась к себе, стараясь ступать тихо, и действительно провела вечер в положенных молитвах: заупокойный канон сменился каноном о здравии и возвратился вновь — четки обошли четыре полных круга. Агнес помнила день, когда поклялась соблюдать молитвенное правило во всей строгости священных заветов. Айри с вечера билась в лихорадке, хрипло, со свистом дышала и могла умереть. Дикон, здоровый и бодрый ребенок, ещё не понимал, какие страдания приносит болезнь, не сознавал необратимость смерти. Он беспокойно возился за столом, спрашивал о сестрице, но не мог разделить в полной мере чувств Агнес; она и не хотела, чтобы его выстужала изнутри та же мучительная беспомощность. Она сказала обо всем на исповеди, и отец Маттео ответил, что Единый по беспредельному милосердию исцеляет тех чад своих, о которых ближние возносят горячие непрестанные молитвы. Он говорил затем ещё о смирении и утешении в скорбях, но Агнес услышала свое. Она долго-долго читала всё, что только помнила, и умоляла своими словами, обещая прилежание, и послушание, и беспримерную честность. Айри поправилась — в иных чудесах шестилетняя Агнес не нуждалась. Она и теперь молилась много, почти не скрываясь. Дома ей говорили, что в столице придется притворяться олларианкой, не позволили взять даже эсперы с собой, но кэналлийцы, напрочь лишенные религиозной строгости сами, относились к её вере с почтительным равнодушием и не предпринимали попыток вмешаться. Ей вообще не воспрещалось ничего в пределах особняка. Так Агнес проводила многие часы в библиотеке. В этом месте её редко тревожили, даже дора Мариса предпочитала оставаться в смежной гостиной у камина — южанка душой и телом, она непрестанно мерзла. Между тем, столичное собрание оказалось много богаче окделлского. Ей впервые довелось увидеть книги на гайи и дриксен, и свитки на кэналлийском — родном языке этого дома, и завораживающую вязь морисских наречий. С мэтром Ариосто, который трижды в неделю приходил с уроками гальтарской словесности, они даже обсуждали ранние эсператистские тексты, внесенные в «Собрание свидетельств религиозной жизни Гальтар». Менторы вообще были внимательны и подчеркнуто почтительны. Мэтр Геттар — сухощавый пожилой господин с привычкой щурить глаза — преподавал землеописание и естественную историю. Мэтр Кирван занимался с ней диалектикой и алгеброй. От девицы её лет не требовали многого, но, не приученная к праздности, она побуждала их своим усердием. Была ещё лютня: округлый корпус из тринадцати ребер, тройная ажурная розетка, изящная эбеновая шейка с изломом, мягкие податливые струны — Агнес не знала инструмента совершеннее. Она почти не решалась играть, только ласково гладила палисандровый бок, когда оставалась одна. Мэтр Сорель и приходил реже остальных — раз в две недели. Он был, кажется, эпинец; с красивым глубоким голосом, несмотря на почтенные лета. Он приносил ноты и пытался среди прочего заняться с ученицей пением. Но петь герцогиня не могла. Не теперь и не в этом месте. Мэтр не настаивал, и Агнес была благодарна. Герцог Алва оставался отстраненным. Она не доставляла ему хлопот, и за это он, как обещал, не обременял герцогиню своим присутствием в её жизни. Они изредка встречались за завтраком или ужином, если он спускался к столу. Маршал не питал к дочери Эгмонта выразительных чувств, кроме разве что ленивого любопытства, и девочка лишь наблюдала его, как, должно быть, наблюдают благородного дикого зверя — не для охоты, но чтобы знать его повадки. Она думала над его словами, над той гневной отповедью. Рокэ Алва был с ней откровенен — ему незачем лгать. Он презирал её наивность, её слабость, её честность, которая в его мире полагалась за первейшую уязвимость. Агнес допускала, что он был прав до последнего слова. Только это ничего не меняло. В водовороте чужих интриг она мечтала лишь сберечь свою семью и свою душу — то была единственная её воля. В размеренной, установившейся столь скоро жизни, был свой особенный ритм, который захватывал, укачивал прежние страхи на волнах обыденности. Порой ей казалось, что всё почти в порядке, другим днем становилось невыносимо — и она молилась со слезами, сама не разбирая, о чем просит. Сны были мутные и вязкие, они застревали в памяти обрывками чужих долгих разговоров, подслушанных для чего-то, и пронзительными печальными глазами, которых она никогда не видела наяву. Агнес просыпалась неизменно рано, в сером предрассветном мареве — разбитая, бессильная — и с четверть часа только разглядывала золотые звезды на балдахине. Отдушиной оставались письма домой. Она писала их ночами, наедине с собой, когда можно было не держать лицо, когда дозволено было спрятаться в знакомый непротиворечивый мир, ставший в одночасье недосягаемо далеким и оттого ещё более желанным. В мыслях её жила беспрестанная выматывающая тревога: там, в осиротевшем Надоре остались Дикон и Айри, и умница Ди, и малышка Эдит — её нежно любимые дети. С гибелью мужа герцогиня Мирабелла стала совсем чужда теплых жестов — и маленькие тянулись к Агнес, голодные до материнской ласки, а старшие искали утешения, проживали свое горе рядом с ней. Ей было больно вспоминать их лица, но страшнее — забыть. Она думала о них так часто, как только могло вынести её сердце. Иногда в полусне, наблюдая за золотыми пламенными искорками в каминной пасти, девочка позволяла себе робкую надежду, что где-то кто-нибудь тоже помнит о ней.

***

Зимой в саду было нечего делать, но Агнес всё равно выходила. Дора Мариса противилась сперва этим странным прогулкам, но случай переменил её взгляды. Агнес стало тогда дурно посреди жарко натопленной гостиной — в глазах потемнело обнадеживающе быстро, мелькнула мысль, что умирать легко и совсем не страшно. В чувство её вернула перепуганная до дрожи горничная, успевшая послать за доктором. Герцогиня пыталась было возражать — то лишь усталость и духота, ничего серьезного, ей просто посидеть у открытого окна с четверть часа, — но разом оживший дом существовал уже помимо её воли. Пришедший лекарь — высушенный старик, в необычайном акценте которого узнавалась южная кровь, — долго сосредоточенно щупал её запястье, затем переговаривался с дуэньей краткими кэналлийскими фразами. Агнес смирно сидела в кресле, стараясь быть незаметной. Всполошенная Лаура стояла над ней с веером и следила за каждым вздохом, так что дышать приходилось особенно осмотрительно — девочке без того было неловко, что она стала причиной стольких беспокойств. Наконец, мэтр заключил, что угрозы здоровью нет, велел бывать на воздухе и принимать настой для доброго сна. Отныне в комнатах её не топили так усердно и выходам не препятствовали. Столичный климат оказался гораздо мягче привычного ей, за всё время не случилось даже настоящей метели. Дора Мариса, однако, принесла подопечной меховую муфту, длиннополую распашную накидку, подбитую черным соболем, и три сорочки, выделанных из тончайшей шерсти. В Надоре всегда было много пушнины, но матушка не носила мехов, как не дозволяла этого детям. Такие вещи она почитала вредоносной роскошью, развращающей душу. Агнес отложила муфту и потянулась смахнуть со скамьи снег. Он таял под пальцами, чистый и нежный. Ладонь быстро занемела — чувство показалось родным до упоения. Накануне она отправила домой новое письмо, хоть не получила ответа ни на одно из прежних своих посланий. Герцог Алва обещал ей вести, она могла бы спросить при случае. Последний раз они виделись в конце Зимних Ветров, недели две тому. Её реверанс, его насмешливый полупоклон — тем обошлась их нечаянная встреча. Ей стало горько. Она всё вызывала в сознании образ несчастной своей матери, лишившейся самого источника жизни, потерявшей в Эгмонте больше, чем любой человек, и что-то внутри дрожало, раздираемое противоречиями. Если бы только герцогиня Окделл смилостивилась и написала ей, передала бы любую весть, послала самую незначительную мелочь… Агнес знала бы тогда, что о ней помнят — о живой дочери, не о безликой жертве, одной из многих, что их роду довелось принести на алтарь чего-то, что она не могла даже назвать в своих мыслях. Агнес осела на скамью, взглянула на черные, голые силуэты деревьев. По весне здесь будет красиво, когда зацветут вишни, а за ними — сливы и яблони. Дома, в Надоре, сады тоже зацветут, но недели на три позже. Эта мирная, далекая картина сделалась вдруг непереносимо мучительной — то слабое, уязвимое внутри, что прежде дрожало, надорвалось теперь, словно иссохший пергамент. Девочка захлебнулась встречным вдохом. Она разрыдалась — бестрепетно, отчаянно, шумно — так плачут младенцы, покинутые в колыбели. И в ней самой не осталось ни единой разумной мысли, лишь обнаженное чувство, требующее исторгнуться в самом древнем, примитивном виде. Агнес не знала, как долго это продолжалось. Она затихла, лишь когда в виски отчетливо ударила слабость. Девочка поняла, что почти лежит грудью на коленях, обхватив себя онемевшими руками за пояс. Ей было одновременно душно и холодно. Она по-прежнем сорванно, со всхлипами дышала, не в силах унять дрожь. Её накрыло, словно тяжелым покрывалом, истощение, соединившееся на краю сознания с отдаленным ужасом, что кто-нибудь мог застать её так. — Что вас так опечалило? Сердце кольнуло острым как игла испугом. Она обернулась на голос, прежде чем успела смутиться своего безобразного облика, — и обмерла. Рокэ Алва был в плаще и при шпаге. Маршал, верно, только что вернулся и шел со стороны конюшен в дом. Он сделал к ней полшага — в герцогской цепи блеснули потревоженные сапфиры. Она судорожно спрятала лицо в ладонях, пытаясь совладать с собой, сохранить хоть крупицы достоинства, но смогла лишь перестать дышать, чтобы унять жалкие уродливые звуки. — Вы тоскуете, эрэа. Эти чувства — тяжелая, но естественная часть жизни. Так или иначе, вам предстояло однажды покинуть родной дом, — размеренно заключил герцог и подал ей платок. Она инстинктивно приняла его; стало чудовищно, до онемевшего кома в груди, больно. В затуманенном разуме билась мысль, требовавшая уйти немедленно. Эрэа Окделл не нуждалась в жалости, не просила утешений. Жестоким усилием воли Агнес вынудила непослушное застылое тело подчиниться. — Разумеется, я не понимаю вас, — сообщил он ей в спину тоном, каким рассуждают о погоде. — Всякий человек убежден, что горе его исключительно и неподвластно чужому сердцу. Так и есть. Однако если вы облечете то, что мучает вас, в слова, вам самой станет легче. Агнес вновь сидела на той же скамье. Если Ворон касался её, она этого не помнила. Она боялась, что едва перестанет давить дыхание, не сможет уже замолкнуть. Остервенело и беспомощно она жала к лицу платок. Он пах чем-то незнакомым — чем-то терпким, далеким, заземляющим. — Она не станет писать мне. Агнес ощущала себя преданной, хоть это было кошмарной клеветой на самое драгоценное в её жизни. Силы разом покинули её, и девочка не пыталась более уйти. Она мало что теперь чувствовала, опустошенная собственной откровенностью. Ей стало будто иррационально спокойнее от человеческого присутствия. — Знаете, эрэа, — заговорил герцог вкрадчивым голосом, как-то по-особому играя интонациями, так что простые слова превращались разом в чарующее заклятье, которому нельзя было противиться, — в Багряных землях есть понятие «аманат». Так называют заложников, гарантирующих соблюдение условий от побежденной стороны, — старших сыновей шадов обыкновенно. У слова есть ещё значение. Это не очень просто обозначить, и я не ментор словесности. Доверенный залог. Одновременно драгоценность и обязательство. — Я понимаю. — Во всяком случае ей так казалось. Слезы совсем унялись. Ей завладело оцепенение, чувства стали как ясная хрустальная глубина. Она словно наблюдала себя саму со стороны. — У меня есть просьба, — тихо произнесла она, не сомневаясь. — Право, я заинтригован. Чего может пожелать ваша блаженная душа? — Мне всего довольно здесь, я… прошу вас сменить гарнизон в замке. Для безопасности моей семьи. — Солдаты Его Величества призваны обеспечить эту безопасность, — заметил он. — Они вели себя неподобающе. — Поясните, эрэа, — сухо потребовал герцог. На Агнес в мгновение обрушился ужас её положения. Она ведь не сказала ни единой живой душе. На исповеди промолчала. А затем словно забыла — вычеркнула из памяти, перестала думать, только следила, чтобы девочки не ходили одни. Она переживала не стыд. Что-то иное — глубже, страшнее. Отверженность. Острое чувство собственной неприкасаемости, о которой остальные, на её счастье, просто ещё не знали. Герцог вдруг повел в её сторону ладонью — что-то, должно быть, отразилось на её лице, — и она дернулась от руки, шепнула лихорадочно, не разбирая собственных слов: — Я невинна! Клянусь вам, я невинна… Он только ударил меня, когда я оттолкнула. Затем появился полковник Шроссе и сказал, что меня нельзя трогать. Теперь стыд опалил её яростно, как языки Закатного пламени. Она не желала вспоминать, но помнила ясно. Её никогда до того дня не били по лицу — и пощечина на миг ошеломила. Затем была скользкая от пота ладонь, вжавшаяся над чулком, к обнаженной коже… и взгляд полковника, её спасителя: краткий, оценивающий — брезгливый. Будет лучше, если мы забудем об этом инциденте. Лучше для вас, сударыня. Нечто в её естестве — покорное, ведомое, лишенное воли и гордости — отняло тогда её дыхание, не позволило кричать под горячим тяжелым телом. Агнес презирала себя за это, но свершившегося изменить нельзя. — Мои сестры очень юны, герцог, — выдохнула она, едва различая, что говорит. — Они только дети. Алва молчал. Она не решалась смотреть на него. Запоздало девочку пронзила беспомощность, стало зябко. Агнес запахнула накидку. — Вы вольны мне не верить. — Какая-то часть её действительно хотела, чтобы он не поверил. Чтобы всё это наконец кончилось. — Идите в дом, эрэа, здесь холодно.

***

Агнес аккуратно закрепила нить и отложила пяльцы; под одобрительную улыбку доры Марисы поднялась, сосредоточенно разгладила складку на юбке и одернула рукава. Хуан ожидал в дверях, и задерживать герцогского посланника долее было неучтиво. Вслушиваясь в мерный ритм собственного шага, Агнес искала смирения с грядущей участью. Наивно было надеяться, что вчерашняя сцена снисходительно забыта и внимание к её особе случайно. Герцог Алва желал видеть её и говорить с ней — наедине. Девочка до ломоты сжала пальцы, спрятанные в манжете. Ей казалось, она без того наказана своим позором и глупостью. Пусть она не боялась Ворона, как страшатся разбойников на дороге, этот человек имел над ней власть, границы которой оставались неведомы. Если теперь он решил довершить её унижение этой встречей, ей оставалось лишь принять жестокий урок. Кабинет Первого маршала представлял зрелище впечатляющее, хотя Агнес, строго говоря, не приходилось сравнивать. В Гербовой башне, обиталище Повелителей Скал, она была единожды, уже после похорон отца. В тот день слуги по приказанию матушки сожгли, не разбирая, три стопки бумаг и ворох пожелтевших писем — немногочисленное наследие покойного, извлеченное из ящиков крепкого дубового стола. В настоящем эбеновый стол с резными ножками тонул в разнородных бумагах. Официальные донесения со сломанными печатями перемежались нетронутыми частными письмами; книги, заложенные узкими полосками кожи, теснили списки и сметы, исчерканные беглыми пометами. На темном островке расположились тяжелые чернильницы, россыпь свежеочиненных перьев и грифельные стилусы. Среди этого мнимого хаоса восседал герцог Алва в черном камзоле с замысловатым серебряным узором. Агнес безотчетно подумала, что могла бы повторить такое шитье, будь у неё перед глазами раппорт. Реверанс вышел неровным, но тот, кому он был обращен, едва ли заметил. Ворон продолжал работать, склонив голову, — блестящие аспидные волосы наполовину скрывали лицо, жесткое черное перо танцевало над бумагой. Девочка не ждала почтительного обхождения, но прежде герцог всегда соблюдал с ней декорум. Не пуская в мысли напрасную жалость, Агнес настороженно осмотрелась. Она не считала себя особо изнеженной: ей доводилось наблюдать стреляную дичь и освежеванные туши. Охотничьи трофеи хранились и в Окделле, и в Лараке — мужчины вообще ценили подобное как символ своих побед, зримое напоминание о силе. Однако части прежде живых созданий, выставленные напоказ, неизменно вызывали у неё отторжение. — Вам неприятна здешняя обстановка? — ленивый глубокий голос застал Агнес врасплох. Она слишком легко уходила в себя, особенно в минуты напряжения. — Я этого не говорила, сударь, — заверила она, стараясь сохранить невозмутимый вид, пусть знала, что лукавство нисколько ей не удается. — Разумеется, — отозвался маршал. Судя по острой усмешке, он был известного мнения о её способностях на поприще лицедейства. — Я тоже не в восторге от этого рогатого и клыкастого наследия. Подобающего ответа быть не могло, и ей оставалось молча наблюдать, как герцог посыпает ещё влажные строки блестящим песком. — Окажете мне любезность? — Алва рассеянно повел ладонью куда-то в сторону. Проследив за жестом, Агнес обнаружила на каминной полке поднос с витыми ручками, где покоились сургучные принадлежности. Не вполне понимая, что от неё требуется, она взяла его, более всего заботясь о равновесии. Кэналлиец поманил её — так подзывают детей или прислугу — и указал на край стола, откуда незаметно исчезла бумажная кипа. — Вы никогда этого не делали? — осведомился он. Агнес слабо качнула головой. У неё не было собственной бризуры. — Невелика наука. В длинных, унизанных кольцами пальцах мелькнула сургучная палочка; Алва поднес её к тлеющему огоньку лампы, поправил фитиль, затем подхватил чеканную ложечку с длинной изящной ручкой. Герцогиня наблюдала, как пронзительно алые капли — словно кровь — собираются в ней, чтобы пролиться затем на бумагу. Горячий сургуч отдавал знакомым — хвоей и сладостью — солнечным лесом неподалеку от Ларака. На несколько блаженных мгновений девочка позволила себе упасть в воспоминания, затем Алва отнял золоченую печать. На месте багряного пятна остался оттиск с Победителем Дракона. Первый маршал Талига скрепил свою волю. — Бела как снег, — задумчиво изрек он. — Я вас напугал? Или вы испугались сами? Ворон смотрел на неё несколько мгновений, показавшихся Агнес бесконечными. Она перенесла это достойно лишь оттого, что удачно — очень больно — впилась ногтем в собственную ладонь. Не дождавшись ответа, Алва указал на кресло, обитое черной блестящей шкурой, и заговорил бесстрастным ровным тоном, без намека на прежнюю вольность: — Я не отниму у вас много времени, эрэа. Хочу, чтобы вы увидели одну бумагу, прежде чем она отправится в Надор. Собственно, вы уже приняли посильное участие в её появлении. Рокэ смахнул со свежего листа песочные крупинки и протянул ей. Агнес перехватила непослушными пальцами, вгляделась в порывистые частые строки.

Об обеспечении порядка в провинции Надор

Я, Рокэ Алва, милостью Его Величества Фердинанда II Оллара Первый маршал Талига, сим повелеваю:

Признать дальнейшее пребывание гарнизона в герцогстве Окделл нецелесообразным ввиду неспособности последнего к поддержанию дисциплины.

Полковнику Шроссе принять командование новым гарнизоном замка Надор. Основу личного состава сформировать из ветеранов Торки, ранее входивших в состав Западной армии.

Всякий случай нарушения воинского устава или притеснения гражданских лиц карать по законам военного времени.

О принятии командования и выводе прежних частей доложить с нарочным.

Писано двенадцатым днем Зимних Волн 394 года круга Скал в Олларии

— Иногда проще воспитать старую псину, чем надеяться, что новая станет охранять лучше, — неторопливо произнес герцог, откинувшись в кресле. — Само собой, это не относится к мелким блохам, которых нужно травить и сразу. — Агнес не представляла, какое у неё сделалось выражение, пока она читала, но весь вид Рокэ говорил о довольстве произведенным эффектом. — Господа из Торки живут войной и знают цену миру. Некоторые из них, полагаю, знали полковника Окделла. Девочка различала слова с трудом, будто говорили в соседней комнате. Она так убежденно ждала уничижения, что реальность оказалась совершенно ошеломительной. В груди вдруг занялось беспокойное, по-детски порывистое — и Агнес рассмеялась бы от невозможного облегчения, не будь она герцогиня из дома Окделл. — Я признательна вам, герцог, — произнесла она вдохновенно, стараясь вложить всю искренность в сухую формулу, подобающую случаю. Рокэ Алва взглянул на неё странно, с пристальным, сосредоточенным вниманием. Ей показалось на единственное мгновение, что бликом отразилась ответная радость в сапфировых глазах, распахнутых почти изумленно. У герцога были удивительные глаза, она никогда не видела таких прежде. — Я сделал это не ради вашей признательности, — отрезал Алва, помедлив. — Вы меня понимаете? — Господин Первый маршал должен обеспечивать порядок в рядах своей армии. В противном случае солдаты немногим отличаются от мародеров, — предположила Агнес, принимая чужие правила. Если он руководствуется долгом — это достойно, если не желает обременять её благодарностью — милосердно к тому же. — Совершенно верно, эрэа. — Герцог чуть склонил голову, будто задумался над чем-то, но продолжил безмятежно: — Если вам есть что сообщить матери в обход сторонних лиц, у вас будет такая возможность. — Благодарю, это ни к чему. — Вы начинаете проявлять осторожность, это верное качество. — Ворон коротко хищно улыбнулся, что следовало счесть за одобрение. Агнес не хотела говорить об осторожности. Ещё вчера она была столь неосторожна в чувствах и словах, что это стоило ей едва не худших минут в этом доме. — Я должна вернуть вашу вещь, — произнесла она поспешно, вытянула из рукава платок и положила на край стола. Алва подхватил его, повертел в руках, словно видел впервые. — Вы могли не утруждать себя, — легко заметил он, — просто отдать слугам. Агнес сжала губы от дурного чувства, напоминающего досаду. Герцогу, разумеется, не стоило трудов догадаться, как она минувшей ночью полоскала платок в тазу для умывания и сама сушила у камина, лишь бы избежать объяснений. — Непременно поступлю так в следующий раз, — невнятно отозвалась она, скрывая смущение. Тонкая черная бровь многозначительно взлетела вверх — секундой позже Агнес осознала сама. — Очаровательно, — уронил Алва. Паника оглушила её совершенно — и герцогиня спряталась в эту тишину, как дитя жмурит глаза, скрываясь от кошмаров ночи. Ей казалось, она перестала видеть и слышать — перестала быть, потеряла связь с телом и разумом, осталась частичкой пыли в дрожащем прозрачном воздухе. Бархатистый смех точно кинжалом вспорол её спасение, швырнул её, распластанную, в ноги беспощадной реальности. Девочка подняла глаза помимо воли, из какой-то глубинной, противоестественной гордости, о которой прежде не подозревала. Герцог Алва принужденно улыбался, смежив тяжелые веки, вдавливая белые пальцы в виски. — Право, Агнес, у вас такой вид, будто одно неловкое слово убьет вас на месте, — произнес он непроницаемо и быстро отнял руки от лица, вернув себе облик раскованный и снисходительный. — Я могу идти? — шепнула она, пока нашлась минутная смелость. — Вы совершенно свободны, эрэа, — заверил герцог, явно возвратившись мыслями к своим бумагам. Агнес сочла это, не иначе, благоволением Создателя и ретировалась так быстро, как позволяло вбитое с ранних лет представление о достоинстве.