Глава 10.5: Сёгацу: Первый вдох года

«Год не начинается с часов. Он начинается с первого вдоха, сделанного в тишине между ночью и утром» - Старинная запись на пергаменте, найденная в храме Сэнсо-дзи

Сумерки перед рассветом

Токио встречал Новый год не с фейерверками, как в западных городах, а с тишиной. Тишиной, пронизанной молитвой. Акари стояла на балконе квартиры Лин, укутанная в толстую шерстяную накидку с узором из снежинок - подарок Юми. В руках - чашка хогути-тя (сладкий рисовый чай). На небе - ни единой звезды. Только облака, плотные и мягкие, как вата в старом сундуке. Внизу - улицы, украшенные куадзимоно (новогодними гирляндами из бумаги), светящиеся фонариками акари, а в воздухе пахло жареным тофу, мандаринами и ароматом горящих благовоний. За спиной, в гостиной, смеялась Рейвен, споря с Эрикой, можно ли использовать огонь для подогрева озони (новогоднего супа). - Только если ты хочешь, чтобы твой суп был не в керамической миске, а в пепле! - парировала Эрика, ставя перед собой аккуратную деревянную табуретку с растениями. - Ага, потому что огонь - это не кухонный прибор, огонь - это душа! - Душа не должна поджаривать саку, - сухо отозвалась Эрика, закалывая за ухо маленький ветерок плюща. Акари улыбнулась. После битвы у монастыря прошло две недели. Шинигами не показывалась. Ни во сне, ни в зеркалах, ни в шепоте ветра. Как будто и правда решила дать им один день. Один день, чтобы вспомнить, ради чего они сражаются. - Ты не замёрзла? - тихо спросила Лин, подходя сзади и накидывая на плечи Акари ещё один шарф - шелковый, с узором из волн. - Нет, - ответила Акари. - Просто… удивляюсь, как мир может быть таким обычным, когда в нём столько боли. - Новый год - не о том, чтобы всё было идеально, - сказала Лин, облокотившись рядом. - Он о том, чтобы дать боли отдохнуть. Хотя бы на миг. - А если боль не хочет отдыхать? Лин посмотрела на неё. В её глазах мелькнуло понимание. Она знала про чёрную нить под кожей Акари. Знала, что Шинигами не ушла - она ждала. - Тогда мы даём ей покой. Не тишину. Не пустоту. А покой. Акари кивнула. Она уже поняла разницу.

Кадомацу и камабоко

В Японии Новый год - Сёгацу - начинается задолго до полуночи. С утра 31 декабря Эрика с Рейвен убрали всю квартиру, следуя традиции осодзи - великой уборки, чтобы изгнать старое и впустить новое. Рейвен, конечно, сначала ворчала: - Я не уборщица! Я воин! Но, увидев, как Эрика молча моет подоконник, в котором отразился рассвет, сама взяла тряпку и начала вытирать пыль с амулетов. К полудню на крыльце появился кадомацу - новогоднее украшение из бамбука, сосны и соломы, символизирующее долголетие, силу и верность. - Это Ханна принесла из монастыря, - сказала Лин, бережно устанавливая его у двери. Ханна же весь день молчала. Сидела на веранде, глядя на облака, и вязала из тонких нитей омамори - обереги для каждой из них. Акари помогала Лин готовить озони - традиционный суп с моти (рисовыми лепёшками). - Почему моти? - спросила она, аккуратно выкладывая квадратики в бульон. - Потому что рис - душа Японии, - ответила Лин. - А моти - его сердце. Когда ты его ешь, ты принимаешь в себя силу земли, воды и солнца. - И надежды, - добавила Рейвен, протягивая Акари блюдо с камабоко - розовыми кружками рыбного паста с белой каймой, символизирующими восход солнца. - Красиво… - А теперь поедим и будем ждать дзёмё-да! - объявила Рейвен, потирая руки. - Это что? - удивилась Акари. - 108 ударов храмового колокола, - ответила Ханна, впервые за день заговорив. - Каждый - за одно человеческое желание. А желания - корень страданий. После 108 ударов… душа становится чище. Акари задумалась. 108 ударов. Значит ли это, что Шинигами тоже когда-то слышала их? Но она не сказала этого вслух.

Истории из детства

После ужина они собрались в гостиной. На полу - циновки, подушечки, чашки горячего сакэ (для взрослых) и амадзакэ (сладкий рисовый напиток - для Акари). На окнах - бумажные фонарики томоцуки. За окном уже начали бить колокола: сначала вдалеке, потом ближе, пока ритм не стал единым - глубоким, мощным, проникающим в кости. - У нас в Китае Новый год - это праздник весны, - начала Лин, сидя у окна. - Мы не ждём полуночи. Мы идём на улицу с фонарями, зажигаем хлопушки, чтобы прогнать духа по имени Нянь. А дома - стол ломится от блюд: рыба - на удачу, клецки - на богатство, мандарины - на счастье. - А ты что любила больше всего? - спросила Акари. - Чай из чёрного риса, который пекла бабушка. И… тень от фонарика на стене. Я думала, что если нарисую себе друга тенью - он станет настоящим. Она улыбнулась. Грустно, но тепло. - А у нас в Германии… - сказала Эрика, поправляя хвостик на виске. - Нового года почти нет. Главное - Рождество. Но… в моей семье было иначе. Мы фермеры. Для нас Новый год - это день, когда земля делает вдох. Она замолчала на миг. - В детстве папа будил меня в полночь. Мы выходили в поле, даже если шёл снег. Он брал мою руку… и клал на землю. «Слушай, - говорил он. - Чувствуешь? Она живёт». Я не понимала тогда. А теперь… понимаю. - Красиво, - прошептала Акари. - А у нас в США? - Рейвен раскинула руки. - Праздник - это огни, музыка и поцелуй под баллоном с конфетти! Но… - она смолкла, глядя в чашку, - мой брат и я… мы никогда не отмечали это как все. Она сглотнула. - Мы… зажигали одну свечу. Молчали. И шептали: «Пусть в этом году никто не уйдёт». Тишина повисла в комнате. Даже колокола на миг замолкли. - Но… - вдруг сказала Рейвен, поднимая голову, - этот год - другой. Потому что никто не ушёл. Мы здесь. Вместе. - Да, - сказала Ханна. - И мы не зажжём свечу. Мы зажжём огонь. Она подняла ладонь. Ветер в комнате закружил, и на каминной полке вспыхнул огонь в форме сакуры - не Рейвен, не Лин… а все стихии сразу. - Как? - удивилась Акари. - Потому что новогодний огонь - не стихия. Он - обещание, - ответила Ханна. - Как ками-но-кагари - священный костёр, что зажигали в древности, чтобы боги спустились и благословили дом. Акари посмотрела на пламя. В нём она увидела не только огонь. Там был дождь, ветер, корни, звёзды… И маленький лепесток сакуры, парящий над всем этим.

«Ты не веришь в чудеса?»

После колоколов (108 ударов - они считали вместе, смеясь, когда Рейвен ошибалась на 4-м десятке) пришло время хатсумодэ - первого храмового визита в новом году. Они отправились в Сэнсо-дзи. Толпы людей в кимоно, дети с фукубукуро (счастливыми мешочками), старушки с омикодзи (предсказаниями), аромат ладана и тишина молитвы. Акари купила эмакимоно - свиток с изображением Судзуё, убаюкивающей душу младенца. - Я повешу его над кроватью, - сказала она. - Чтобы Шинигами знала: я не забуду. - Хорошо, - кивнула Лин. Но на обратном пути случилось неловкое молчание. Рейвен что-то шепнула Эрике. Та резко ответила. Голос - холоднее зимнего ручья. - Что случилось? - спросила Акари, когда они вернулись домой. - Ничего, - буркнула Рейвен, срывая с себя шарф. - Она сказала, что верит в чудеса, - ответила Эрика, не глядя на огонь. - А я… не могу. После Кобе. После того, как я молилась, а земля всё равно вздрогнула и унесла всё… - Я не сказала, что чудеса спасают! - вспылила Рейвен. - Я сказала: иногда нужно верить в то, чего нет, чтобы выжить! - Это иллюзия! - А баланс - тоже иллюзия! Мы держим его верой, а не фактом! Тишина. Акари посмотрела на них. - Вы обе правы, - тихо сказала она. - Что? - переспросила Эрика. - Чудеса… не спасают. Но дают силы продолжать. А земля… не отвечает на молитвы. Но помнит тех, кто молился. Она подошла к окну. - Я… тоже не верила в чудеса. Пока не встретила вас. Вы - не чудо. Вы - реальность. Но вы - надежда, которую можно потрогать. Рейвен опустила голову. Эрика - тоже. - Извини, - сказала Рейвен. - Нет, - ответила Эрика. - Спасибо. За то, что напомнила: даже земля иногда хочет поверить. Они обнялись. Неловко. Как сестры, которые давно не знали, как это делается.

Первый вдох года

Когда часы пробили полночь, город не взорвался. Он вздохнул. Акари вышла на балкон. За ней - все четверо. На небе - ни луны, ни звёзд. Только чистое, бескрайнее небо Нового года. - Что ты загадаешь? - спросила Лин. - Не загадываю, - ответила Акари. - Прошу. - Что? - Пусть Шинигами услышит моё имя… и вспомнит, что когда-то была не Шинигами. Молчание. Потом Ханна подняла руку. Ветер закружил над ними, унося чьи-то слёзы, чьи-то обещания, чьи-то надежды. Рейвен зажгла маленький огонёк на ладони - не для боя, а для света. Эрика опустила ладонь на балконную перекладину - и мох зацвёл под её пальцами, хотя до весны было ещё далеко. Лин подняла чашку с чаем. - Канпаи, - сказала она. - Канпаи, - ответили все. И Акари впервые за долгое время не боялась. Потому что поняла: Новый год - не начало чего-то нового. Это напоминание: даже в самом тёмном году - есть те, кто ждёт тебя у костра.

Письмо на рассвете

Утром Акари проснулась рано. В комнате - тишина. На подоконнике - чашка с тёплым чаем и записка от Лин: «Сходи в храм. Принеси Судзуё мандарин. Она любила их. И… с Новым годом, Акари. Пусть он будет долгим. А ты - сильной». Акари оделась. Взяла мандарин. На улице - снег. Первый в этом году. Она шла по улице, и вдруг улыбнулась. Потому что в зеркале витрины её отражение улыбнулось в ответ - по-настоящему. И где-то глубоко в груди чёрная нить не пульсировала. Она дремала. Акари подняла глаза к небу. - С Новым годом, мир, - прошептала она. - Пусть в этом году никто не забудет покой.