Часть 1

      Двадцать лет — ничтожный срок для богов, сравнимый с мгновением, с тем, как быстро моргают глаза. Но за это ничтожное время в Асгарде установилась новая эпоха. Эпоха Хеймдалля, именуемая Белейгром.       Некогда Великий чертог Одина теперь сиял непривычно мягким светом. Никакого злата, серебра или самоцветов. Даже кружки на столах стояли деревянные. На празднестве в честь возобновления союза альвов, ванов и асов, добытого дипломатией и кровью, возвышенными были только речи собравшихся.       Среди толпы эльфов, ванов и асов, этого моря могущества, наводнившего Великий чертог, в абсолютном непоколебимом спокойствии над всеми возвышалась Труд.       Она пребывала у высокого окна с кружкой мёда, наблюдая за другими гостями, что сидели под навесом на улице, и изредка посматривала на рассредоточенных по залу валькирий. Всего каких-то двадцать лет превратили огненноволосую нескладную девчонку в настоящую женщину, чьё присутствие было весомее любого щита. Грубая мощь Тора, которую она унаследовала, смягчилась растущей в ней материнской красотой. В глубине её глаз таилась сталь, отточенная самой Труд.       Однако крылья валькирий, такие заветные для неё в прошлом, больше не прельщали девушку. Её крылья были внутри: волей, которую взрастило в ней обучение магии под руководством Фрейи и бою - под руководством Сигрун. Она могла добиться того, чего не мог добиться Тор с Мьёльниром, снеся тысячи бошек врагов. Пред ней трепетали, когда она выходила на поле боя. Её слово уважали советники. Она не была грозой, какой был её отец, она стала изящным клинком, бьющим точно в цель и никогда не стачивающимся.       На другом конце зала, во главе стола, восседал новый король асов — Хеймдалль. Его внимание было приковано к старейшине из Альвхейма, но периферией зрения он отмечал малейшее движение у окна — лёгкий наклон головы, лунный блеск на складках изумрудного платья, трепет огненных прядей от дуновения ветра.       — Владыка, — говорил старейшина, — Асгард процветает благодаря вашим усилиям. Но позволю себе заметить, что даже самое крепкое древо нуждается в прочных корнях. Не пора ли задуматься о наследнике? Ваш отец, каким бы подлецом он не был, знал в прочных корнях толк.       Звуки разговоров и смешков стихли. В зале наступила заинтригованная тишина. Хеймдалль отстранённо ухмыльнулся и ответил равнодушно:       — Асгард — вот моё наследие, а его народ — моя семья, — его взор бегло скользнул по залу. — А мои личные узы… находятся в гибких руках Норн.       Среди присутствующих послышались одобрительные смешки. Хеймдалль чокнулся кружкой со старейшиной. Того вполне устроил столь элегантный уход от ответа, не оставлявший почвы для сплетен.       Позже, когда пир пошел на спад, их пути наконец пересеклись в безлюдной галерее. Они стояли рядом, глядя на залитые лунным светом крыши Асгарда.       — «В гибких руках Норн», — первой заговорила Труд, повторив произнесённые им слова: ни одобрения, ни упрёка, лишь ирония. — Как бы старейшина не решил, что ты встречался и сговаривался с самими Норнами.       — Пусть думает, что ему хочется, — он не смотрел на неё, его внимание было приковано к далёкому огню на стене. — Они не должны расслабляться. В напряжённом уме редко рождаются козни.       — Разве?.. — она изучающе осмотрела его с головы до ног. — Мне кажется, что напряжённый ум и рождает скрытые помыслы о мести и узурпации власти.       — И кто это научил тебя таким умным словечкам? Но осмыслить их значение не помог.       — Тот, кто стоит предо мной.       Между ними повисла тишина, удобная и знакомая. Не нужно было слов, чтобы обсуждать безопасность границ или интриги при дворе. Они дышали этим годами.       — Стабильность, — произнесла Труд со вздохом и лёгкой улыбкой.       — Стабильность — лишь иллюзия, которую мы поддерживаем, — в тон ей ответил Хеймдалль. — В Девяти мирах нет стабильности.       Новая глава валькирий кивнула едва заметно. Её плечо лишь слегка коснулось его плеча, когда Труд развернулась по направлению к выходу. Никаких слов на прощание. Только тихий шорох платья и ощущение в воздухе, что между ними осталось нечто важное и невысказанное. Хеймдалль не обернулся, провожая её лишь боковым зрением. В этом не было необходимости. Они виделись каждый день в этих залах, и всё было так, как должно быть.       В покоях Хеймдалля царила тишина, скрывающая отзвуки недавней страсти, словно щит валькирию от врагов. В воздухе застыл запах кожи и едва уловимый аромат грозовых облаков, что всегда кружил около Труд. Хеймдалль лежал на спине, его рука произвольно перебирала пряди рыжих тяжёлых, будто сотканных из золотых нитей, волос, рассыпавшихся по подушке. Губы хранили вкус её поцелуев — дерзких и отдающих мятой, а кончики пальцев — память о гладкости кожи под его прикосновениями. Кровь ещё стучала по вискам, отзываясь низким, приглушённым эхом на их близость.       Труд приподнялась, и шёлк покрывала соскользнул вдоль её плеча. Она избавилась от покрывала, открыв себя ему полностью, лишённая чувства стыда.       — Мне пора, — её голос разрушил очарование момента.       Хеймдалль молча наблюдал за тем, как она плывёт по комнате, подбирая разбросанные на полу вещи: простое платье, которое она носила дома, тонкую цепочку и браслет с камнями, на которых сияли руны. Он не останавливал её. Свет луны, пробивающийся сквозь распахнутое окно вместе с прохладным ветром, позволял ему разглядеть изгиб её спины, решительный профиль. Это было столь привычным и в то же время манящим, что слова сорвались с его губ против его воли и прозвучали с скрытой насмешкой:       — Пойдёшь за меня замуж?       Труд, набросив платье, посмотрела на него через плечо. В её глазах вспыхнули искорки насмешки.       — А ты расскажешь моему отцу, почему его дочь уже третью луну подряд покидает твои покои в последний час перед рассветом, и почему даже последние крысы шепчутся о взглядах нового владыки на неё? — она ловко справилась с застёжками на плечах. — Тогда, возможно, я подумаю о твоём предложении. Немного. Хотя, нет, меня это не интересует. Не сейчас. И, может быть, не в этой жизни.       Хеймдалль устроился поудобнее на подушке — после долгого лежания в одной позе у него затекли плечи. Он молча окинул её взглядом. Некогда ему казалось, что его постель стала для выросшей Труд изощрённым способом мести Атрею, который отверг её. Ведь что могло досадить Локи больше, чем это? Но теперь он уже сомневался, что это единственный её мотив посещать его каждую ночь.       — Хорошо, — Хеймдалль со всей серьёзностью покинул кровать и, набросив на плечи халат, подобрался к Труд и взглянул на неё с вызовом. — Я скажу ему. Сейчас.       Она раскатисто засмеялась и толкнула его в грудь.       — Не смей. Ты же знаешь, он не любит, когда его будят посреди ночи. Тем более по пустякам. Так недолго и молотом по черепу схлопотать. Лучше расскажи ему в более подходящей обстановке, спрятавшись за спинами валькирий. Целее будешь.       Не дав к себе прикоснуться, Труд выпорхнула за дверь, оставив его наедине с тенью своего присутствия, смеха и странной уверенностью, что эта игра, правила которой он до сих пор не разгадал, была поистине той, в которую он по-настоящему хотел играть.       В кабинет нового короля асов Тор заявлялся с грохотом, а не беззвучно, как раньше. Он подобрался близко к столу из ясеня, и Хугин и Мунин каркнули от неожиданности и подлетели к верхним балкам.       — Тор, — Хеймдалль отложил в сторону перо и мгновенно поднялся. — Хорошо, что ты пришёл. Мне нужно сказать тебе кое-что. Мы с Труд…       Он намеренно сделал паузу, давая Тору возможность отреагировать. И скорость его реакции в этот раз была поразительной.       — Спите, — мрачно, игнорируя такт, договорил за него бог грома. В его голосе промелькнул грозовой раскат.       Хеймдалль, обезоруженный этим словом, пытался прочитать в глазах Тора его дальнейшие намерения. Но ни одной чистой, доминирующей эмоции он не разглядел. Клубок противоречий.       Тогда сам Хеймдалль начал отсчёт. Одна секунда… две… он уже мысленно видел, как Мьёльнир срывается с места, летит сквозь коридоры Великого чертога и вкладывается в могучую ладонь, а затем с сокрушительной траекторией раздробляет его голову о полированную столешницу. Мунин и Хугин взлетают в панике с жердей.       Но удар не последовал. Тор не сдвинулся с места. Только его пальцы сжались и разжались, будто ощущая вес невидимого молота. По виску Хеймдалля скатилась единственная холодная капля пота.       — Она моя дочь, Хеймдалль, — пророкотал голос Тора. — И её мотивы забираться в чью-либо постель весьма специфичны. Тем более в твою.       Хеймдалль моргнул одним глазом, услышав это.       — Я предложил ей брак.       Тор усмехнулся одним уголком губ.       — Самонадеянный болван. Ты думаешь, это из-за твоего положения?       Он сделал шаг вперёд, и его тень накрыла стол и Хеймдалля.       — Ей нужен не твой трон и уж точно не твой член. Она давно вынашивает план мести.       Не только его пот был холодным. В нём заледенели внутренности. Хеймдалль ощутил себя пойманным в силки зверем. И эти силки расставила Труд.       — За что? — спросил он, и его голос дрогнул.       — За Нифльхейм. За тот удар, что ты нанёс ей. За унижение перед Локи и в глазах Всеотца. Она не забыла. Она все эти годы ждала, когда ты сам себя свяжешь по рукам и ногам и не сможешь вырваться. И теперь… теперь она готова.       Тор облокотился руками на стол, наклонившись так, что их лица оказались в сантиметрах друг от друга.       — Она вызовет тебя на хольмганг, Хеймдалль. И по нашим законам ты не посмеешь отказать.       Выпрямившись, Тор развернулся и тяжелыми шагами направился к выходу, оставив Хеймдалля одного под двойным взглядом воронов, которые, казалось, видели эту участь с самого начала.       Однажды она вечером ворвалась в его кабинет, найдя его за чтением книги. От неё пахло чужеземным ветром, кровью и победой. Её щёки горели здоровым румянцем, а глаза сверкали, как первые звёзды.       — Видел бы ты их рожи, — смеясь, она сбросила плащ, — эти твари в Свартальвхейме думали, что могут диктовать условия! Мы с девочками устроили им такой прием…       Она тараторила о стычке, и на мгновение Хеймдалль забыл про предстоящий поединок. Он смотрел на неё, на бурю в обличье женщины, и что-то в нём сжималось от странной нежности. Но когда она, закончив рассказ, с насмешкой приблизилась и прошептала у самого уха: «Скучала по тебе…» — она коснулась его губ своими, и он почти был готов прыгнуть в бездну желания, но разум вернул его в реальность, и Хеймдалль резко отстранился.       Он обхватил ее плечи, удерживая на расстоянии.       — Станешь моей королевой? — слова прозвучали резко и несвоевременно.       Труд замерла, ее улыбка погасла, сменившись мгновенной ледяной обидой.       — Вот как? — она фыркнула и отступила. — Я рассказываю тебе о победе, о том, как защищала твоё влияние, а тебя волнуют лишь брачные клятвы? Какой же ты скучный.       Её ладонь потянулась к пряжке его пояса, знакомым, властным движением, но Хеймдалль снова переборол себя и оттолкнул её руку.       — Скажи, Труд, — потребовал он, и в его глазах вспыхнуло пламя, готовое сжечь всё на своём пути.       Труд сделала шаг назад, ее лицо исказилось гримасой раздражения.       — Мне надоело это обсуждать. Что с тобой случилось? Ведешь себя как последняя тряпка, которой моют полы Великого чертога. Ты должен был давно увидеть ответ в моих глазах. Ни за что. Никогда. Ни при каких обстоятельствах.       — Почему? — его голос сорвался на шёпот.       — Потому что… — она подняла подбородок, и в её глазах он наконец разглядел ту самую, настоящую, неукротимую ярость, что всё это время таилась под маской страсти и насмешки. — Да потому что мне до зуда в ладонях хочется ударить тебя. За то оскорбление при Атрее…       — Так ударь! — выкрикнул он, утратив над собой контроль. Он широко раскинул руки. — Вот он, твой шанс! Бей!       Но Труд лишь дерзко усмехнулась и прищурила глаза:       — Нет. Этого мало за то, что ты сделал. Ты самоутверждался за счёт маленькой девочки, потому что не мог даже пальцем тронуть её отца. Ты не просто ударил, ты глумился надо мной. Над моей мечтой стать валькирией. — Воздух около неё начал звенеть. — Мне нужно, чтобы ты познал такое же унижение. Мне нужно, чтобы Асгард видел, как я ломаю тебя. Я вызываю тебя на хольмганг.       — И с чего ты взяла, что я приму вызов?!       — Потому что на самом деле ты не трус. Но если не примешь, я сделаю всё, чтобы тебя свергли.       Сердце его билось приглушённо где-то глубоко в груди, но лицо его осталось каменным. Он прочитал на её лице всё: её боль, её жажду мести, её отчаянное желание сломать его на глазах у всех. Он прочитал все её мотивы. Но было уже поздно. Труд узнала его больше, чем позволено другим.       — Будь по-твоему, — ответил он твёрдо, уже зная, что и пальца на неё не поднимет.       Он даст ей то, чего она хочет. Пусть унижает его, пусть калечит. В конце концов, это он сам, много лет назад, вложил в её руку это совершенное оружие — обиду. И теперь пришло время платить по счетам.       На плацу, где валькирии обучали эйнхериев, очертили круг. За его чертой стояли валькирии, воины, придворные. На их лицах читалось смятение. Ужас и затаённое любопытство сплетались в один клубок. А в центре круга стояли — они.       Ударили в гонг. Первой атаковала Труд. Она била стремительно: точными, рождёнными днями тренировок и обидой, ударами. Она не просто хотела победить. Она была готова растерзать его. Хеймдалль, верный своему решению, уходил из-под резких выпадов, но не отвечал. Хофуд висел на поясе нетронутым. Он парировал удары, уклонялся, отступал. Он не позволял задеть себя, но и не касался Труд.       Первый удар, что пробил его защиту, рассёк ему бровь. Второй, под рёбра, заставил согнуться от боли. Он видел её глаза сквозь проступившие слёзы — в них не было торжества. Напротив, разочарование и новая волна гнева. Она кричала ему что-то, но он не слышал за гулом крови в висках.       И когда она нанесла удар в челюсть, сработал инстинкт. Древний, животный, сильнее его чувств к ней и воли. Когда её клинок просвистел в сантиметре от его груди, тело среагировало моментально. Хофуд с оглушительным лязгом встал на пути лезвия. Искры взметнулись в воздух, заставив его трепетать.       Что-то в нём надорвалось. Он поймал её взор — и понял. Труд не нужна была казнь безвольной марионетки. Ей нужен был честный бой. Она жаждала сломать не жертву, а равного.       И он ответил.       Его ярость затмила все прочие чувства. Его дар против её магии, сталь против стали. Они сшибались, расходились, оставляя на камнях под ногами трещины и брызги крови — его и её. Хеймдалль видел её улыбку. В её глазах горел тот самый огонь, что всегда сводил его с ума с тез пор, как она повзрослела. Это было ужасно. Это было красиво. И это неминуемо вело их к бездне, в которой окажется лишь один из них.       Их клинки сцепились. Сталь дрожала от напряжения. Готовые нанести решающий удар, Хеймдалль и Труд ринулись друг на друга, как вдруг между ними заискрилась молния. Гром ударил над их головами.       — ХВАТИТ!       Между ними оказался Тор. Его могучие руки разорвали клинки, отшвырнув те прочь. Ударной волной их отбросило на землю.       Хеймдалль, оказавшись на спине, не чувствуя ни рук, ни ног — ничего, кроме раскалённой боли в каждой мышце, посмотрел в высокое и чистое небо Асгарда. Оно было того же холодного, ясного оттенка, что и её глаза.       С трудом перевернувшись на бок, он отхаркнул сгусток крови, скопившейся во рту. Его потерянный взор нашёл Труд, лежавшую в нескольких шагах. Она прерывисто и хрипло дышала, не шевелясь.       Хеймдалль подполз к ней. Малейшее движение в теле отзывалось пронзительной болью. Он нашёл её клинок, взял её руку, сжатую в кулак, с исцарапанными пальцами, и вложил в её ладонь рукоять оружия.       — Это твой шанс, — прохрипел он, заглядывая в глаза, тоже обращённые к небу. — Я не буду сопротивляться.       Он упал рядом с ней, закрыв глаза в ожидании смертельного удара.       Но вместо этого он услышал звон металла, упавшего на камень. Труд приподнялась и закрыла солнце над ним. Затем она наклонилась и поцеловала его. В поцелуе чувствовался вкус его и её крови и солёных слёз. Труд медленно провела языком по его разбитой губе, слизывая кровь.       — Теперь, — выдохнула она, и в её голосе не было ни насмешки, ни ненависти, лишь странное, безмятежное спокойствие, — я могу принять твоё предложение.       Они лежали среди развороченного камня, истерзанные, истекающие кровью, и впервые за долгие годы между ними не было ни лжи, ни игры, ни боли прошлого. Было лишь это хрупкое, выстраданное перемирие, скреплённое кровью и честным боем.       Хеймдалль через силу рассмеялся и приобнял её за спину, притянув к себе. Он сжал пальцами её щёки до боли и прильнул к её губам. Кто-то кричал на плацу людям, приказывая расходиться. Но все посторонние звуки, как и весь мир, перестал на эти мгновения иметь хоть какое-то значение в его жизни. Труд едва сумела вырваться из его железной хватки.       — Хватит тебе, — она легонько шлёпнула его по щеке.       Труд поднялась первая и протянула ему руку. Он с удовольствием принял её помощь.       — Некогда тебе валяться — Девять миров ждут, — сказала она, забирая с земли свой меч, напившийся его крови.