Глава 1. Разговор по душам

❝ В тот вечер она не победила его боль. Но не позволила ей победить его ❞

      Круглов сидел в кабинете своей начальницы. Воздух между ними словно натянулся до предела, готовый лопнуть от любого неосторожного слова.       Несколько минут назад он молча положил на её стол заявление об увольнении.       — Подписывай. Ты меня знаешь: это не истерика. Я всё решил. Кончилась служба. Буду на даче банки закручивать.       Голос звучал удивительно ровно. Спокойно. Именно это спокойствие и пугало сильнее всего.       Галина Николаевна медленно подняла взгляд на заместителя, машинально сильнее сжимая лист бумаги.       — Никуда я тебя не отпущу. С кем я останусь?       — Твои проблемы. — ответ сорвался резко, почти зло. Он даже не посмотрел в её сторону. Через мгновение тяжело выдохнул: — Извини.       Уколол. Очень больно.       Но Рогозина проглотила эти слова вовсе не потому, что была покладистой. Она слишком хорошо знала человека, сидевшего перед ней. Эта грубость была направлена не на неё. Так защищаются, когда внутри уже нечем дышать. Он кусал её от собственного бессилия. От безысходности. Оттого, что она, как ему сейчас казалось, оставалась непробиваемо спокойной. Будто ей совершенно всё равно. Будто его боль, его вина, его отчаяние не имеют для неё никакого значения.       Молча наблюдала за ним.       Внешне Коля действительно выглядел абсолютно собранным. Ни сорванного дыхания, ни дрожащих рук, ни повышенного тона. Но именно таким он становился тогда, когда переживал сильнее всего. Всё прятал глубоко внутри, не позволяя себе ни единой трещины.       Не уследил.       Не просчитал.       Винит себя как руководитель операции. Для него ответственность командира — это не только отдавать приказы, но и отвечать за безопасность своих людей.        Молодой оперативник сейчас лежал в реанимации между жизнью и смертью. Кома.       Не уследил за детьми, которых ему доверили.        И майор уже вынес себе приговор.       Женщина медленно поднялась из-за стола. Неслышно подошла сзади.       Тёплые ладони легли ему на плечи.       Круглов тут же попытался подняться, но она мягко, почти незаметно, удержала его на месте.       — Коль…       В одном этом тихом обращении было куда больше, чем в десятках официальных разговоров.       — Я понимаю, что сейчас происходит у тебя в голове. Знаю, как ты снова и снова возвращаешься к тому дню. Ищешь момент, в котором можно было поступить иначе. Думаешь, что, если бы просчитал ещё один шаг, парень сейчас не лежал бы в коме.       Полковник ненадолго замолчала.       — Но послушай меня.       Её пальцы едва ощутимо сжали его плечо.       — Я не считаю тебя виноватым.       Каждое слово прозвучало спокойно. Твёрдо. Без малейшего сомнения.       — И наверху считают так же. Это никто не мог знать… не твоя ошибка.       Понимала, что этими словами не снимет с него чувство вины. Не существует таких слов. Но всё равно говорила, потому что молчать сейчас было нельзя.       — Я понимаю, что сейчас ничем не смогу облегчить твою боль. И не стану убеждать, что всё хорошо. Не хорошо. Но тебе сейчас нельзя принимать решения в таком состоянии. Тебе нужно выдохнуть. Сменить обстановку. Дать себе возможность хоть немного прийти в себя.       Николай Петрович уже открыл рот, собираясь возразить, но её пальцы едва ощутимо сжали его плечи.       — У меня есть возможность временно перевести тебя в академию. Передавать опыт молодым сотрудникам. Без оперативной работы. Хотя бы на какое-то время.       Круглов невесело усмехнулся.       — Галя… Мне теперь нянькой работать? Нет, спасибо.       Она лишь крепче сжала его плечи.       — Коля, я не настаиваю.       В её голосе не было ни приказа, ни давления. Только усталость. И тревога.       — Не хочешь — не надо. Тогда давай оформим отпуск. Поезжай на дачу, если действительно этого хочешь. Отдохни. Злись. Напейся, если тебе от этого станет хоть немного легче… Только не принимай решение сейчас.       Она ненадолго замолчала.       — Если позволишь, я буду иногда звонить. Просто чтобы знать, что ты жив, здоров и не натворил глупостей.       Ещё одна короткая пауза.       — Если разрешишь — приеду на выходные. Не разрешишь — не приеду. Я приму любое твоё решение.       Её ладони так и не покинули его плеч.       — Но, пожалуйста… не руби сгоряча.       Слова повисли в тишине, которая медленно, неохотно растекалась по кабинету, словно и сама не желала покидать это помещение.       Майор не двигался. Лишь взгляд его стал тяжелее. Он всё так же смотрел куда-то перед собой, не замечая ни шкафа с аккуратно расставленными папками, ни окна, за которым вечер уже неспешно стирал последние краски уходящего дня. Зато отчётливо чувствовал её руки — тёплые, живые, слишком родные. Медленно накрыв одну из её ладоней своей, он не сжал её, а лишь осторожно коснулся, будто хотел убедиться, что она действительно рядом.       — Ты всегда умеешь подобрать слова… — хрипло произнёс он. — Только легче от них не становится.       Рогозина едва заметно кивнула.       — Я знаю.       И она действительно знала. Не пыталась спорить, не убеждала, что время всё вылечит или что однажды всё забудется. Такие раны не исчезают бесследно. Они лишь со временем учатся болеть тише.       Круглов устало провёл ладонью по лицу, на мгновение прикрыв глаза.       — Пацан мне доверял… Да и не только он. Все они доверяли. Потому что знали: если операцией командую я, значит, всё просчитано.       Тяжело выдохнул, словно каждое следующее слово давалось ему через силу.       — А я не просчитал… Не увидел этого хода. Не предугадал. Не уберёг своего человека. А должен был. Я же опытный… Не зря мне этих детей доверили.       Последние слова прозвучали почти беззвучно.       Рогозина невольно прикрыла глаза, почувствовав, как болезненно сжалось сердце. Теперь она понимала всё ещё отчётливее. Николай винил себя не за то, что оказался бессилен изменить уже случившееся. Он судил себя как руководитель операции.       Для него командование никогда не сводилось к тому, чтобы раздать приказы и повести группу вперёд. Настоящий командир обязан думать на несколько шагов дальше остальных, видеть опасность раньше, чем её заметят другие, просчитывать каждый риск и отвечать за людей, которые идут за ним. За их жизни. За то, чтобы каждый из них вернулся домой. И если кто-то оказывался между жизнью и смертью, Круглов прежде всего искал ошибку в собственных решениях — не потому, что этого требовали служебные инструкции, а потому, что так требовала его совесть. В собственной системе координат он уже допустил главную ошибку: не сумел предвидеть то, что, как был убеждён сам, обязан был предвидеть. Никакие выводы комиссии, никакие слова руководства не могли поколебать этот приговор.       Он уже вынес его себе сам.       Именно этого Галя и боялась услышать — не разговора об увольнении. Не рапорта. А того, насколько беспощадно Николай судил самого себя.       Женщина медленно обошла его кресло и опустилась на соседнее возле него, оказавшись почти на одном уровне с его глазами. Майор машинально поднял на неё взгляд — усталый, потухший. Таким она не видела его уже много лет. Наверное, с тех самых пор, когда они хоронили своего сотрудника.       Осторожно взяв его ладони в свои, она удивилась тому, какими горячими оказались его обычно холодные пальцы.       — Посмотри на меня.       Подчинился не сразу, но всё же встретился с ней взглядом.       — Ты ведь понимаешь, что, окажись на месте этого мальчишки ты, он бы сейчас винил себя точно так же?       Николай Петрович горько усмехнулся.       — Конечно.       — И что бы ты ему сказал?       Долго молчал. Начальница не торопила. Просто ждала.       Наконец Николай тихо выдохнул:       — Что он сделал всё, что мог… Что нельзя отвечать за все обстоятельства. И невозможно предугадать абсолютно всё…       Она едва заметно кивнула.       — Тогда почему ты запрещаешь эти слова самому себе?       Майор прикрыл глаза и болезненно усмехнулся.       — Потому что говорить другим гораздо легче, чем поверить самому.       Галина Николаевна не стала возражать. Да это было и не нужно. Вместо слов лишь медленно провела большим пальцем по тыльной стороне его ладони. Жест получился совершенно непроизвольным, почти домашним — таким, которому не было места между начальником и её заместителем. Но сейчас ни один из них уже не вспоминал о субординации.       — Знаешь, чего я боюсь? — неожиданно тихо призналась она.       Николай Петрович вопросительно посмотрел на неё.       — Что однажды ты действительно уйдёшь.       Нахмурился.       — Не из ФЭС…       Полковник медленно покачала головой.       — Из себя.       Эти два слова заставили его замереть.       — Я боюсь, что ты перестанешь быть тем Колей, которого я знаю. Начнёшь жить с мыслью, что не имеешь права ни улыбаться, ни отдыхать, ни быть счастливым, потому что однажды не сумел предугадать то, что произошло. А потом… однажды… просто перестанешь бороться уже за самого себя.       Круглов резко отвернулся. Челюсти сжались так сильно, что на скулах заходили желваки. Он молчал долго — настолько долго, что Рогозина уже решила, будто ответа не будет.       И вдруг почувствовала, как его пальцы медленно, почти несмело переплелись с её пальцами, словно впервые за весь этот тяжёлый разговор он позволил себе перестать держаться в одиночку.       — Я очень устал, Галя…       Голос едва заметно сорвался. Но для неё этого оказалось достаточно. Она ничего не ответила. Лишь крепче сжала его руку.       Иногда человеку действительно нужны не слова. Иногда достаточно знать, что рядом есть тот, кто не позволит ему утонуть в собственной вине.       — Поэтому поезжай на дачу, — тихо произнесла она, не выпуская его руки. В уголках губ мелькнула едва заметная улыбка, впервые за весь этот тяжёлый разговор смягчившая её лицо. — Это приказ, майор Круглов.       Последние слова прозвучали уже почти по-доброму, с лёгкой, едва уловимой иронией, которой она всегда пользовалась, когда хотела разрядить обстановку, но не обесценить чувства собеседника.       Лишь после этого Галина Николаевна неохотно отпустила его ладонь и поднялась на ноги. Медленно обойдя кресло, она вернулась к своему столу. Несколько секунд молча смотрела на лежавшее поверх документов заявление, затем решительно взяла его в руки.       Бумага негромко хрустнула.       Одно уверенное движение.       Потом второе.       Ещё одно.       Белый лист распался на узкие полоски, а затем — на мелкие клочки, которые беззвучно легли в корзину для бумаг.       Николай Петрович молча следил за каждым её движением.       Без удивления.       Без возражений.       Лишь где-то глубоко внутри, под тяжестью чувства вины, впервые за долгое время шевельнулось едва уловимое ощущение, что, возможно, окончательное решение ещё не принято.       По крайней мере — не за него.       Майор медленно поднялся с кресла и несколькими быстрыми шагами оказался рядом с ней.        На его лице впервые за этот день появилась настоящая, пусть и усталая, улыбка.       — Звони мне, — негромко попросил он, заглядывая ей в глаза. — Звони каждый день.       Не дожидаясь ответа, Николай осторожно коснулся губами её щеки. Лёгкий, почти невесомый поцелуй длился всего мгновение, но в нём оказалось больше благодарности, чем могли бы вместить самые искренние слова.       Галина невольно улыбнулась в ответ. И на этот короткий миг позволила себе быть не начальницей, не полковником, не руководителем Федеральной Экспертной Службы.       Просто Галей. Женщиной, которой было до боли важно, что этот упрямый человек всё-таки согласился не ставить точку.       Она ласково коснулась кончиками пальцев его щеки, задержав ладонь лишь на секунду.       — Иди, — произнесла почти шёпотом.        И он понял.       Это означало не «уходи».       Это означало — «возвращайся».