Часть 14

      Энн сжалась на холодном полу подвала, чувствуя, как сердце стучит в ушах так громко, будто с каждой секундой доносился его отзвук. Глаза были закрыты, а пальцы дрожащими от отчаяния движениями взъерошивали волосы у лица.       Повторяя про себя «ненавижу, ненавижу», она и вправду старалась вызывать ненависть ко всему миру, словно это могло спасти её разум. Взгляд поднялся, когда вновь зазвенел скрип замка наверху, тело вздрогнуло от напряжения. Шаги в темном коридоре спускались вниз медленно и тяжело. Слабый свет фонаря прорезал тьму, и в дверном проеме вырисовался силуэт.       Сердце Энн замерло, а потом забилось быстрее. Она с трудом уняла слезы, бегущие по щекам.       «Поднять взгляд. Нельзя показывать ему страх».       Кейд остановился на ступеньке, не сразу спускаясь до конца. Ему нравился этот короткий миг, когда она еще не видела его целиком — только тень. Иногда ему казалось, что в страхе она честнее, чем в разговоре: не прячется за словами, не строит из себя сильную. Если бы она знала, как много ему говорит один ее вдох в темноте, то наверняка подавилась бы этим вдохом ему назло.       И все же, в молчании Энн была особенно выразительна. Сейчас, к примеру, она пыталась держать лицо, и это было почти смешно. Кейд отметил это автоматически: подбородок чуть выше, чем нужно, губы напряжены, грудь вздымается слишком ровно. Ему даже стало любопытно, сколько секунд она выдержит, прежде чем дрогнет.       «Браво, ласточка. Гордый взгляд будет?»       Спустившись, Кейд поставил фонарь на старую потрескавшуюся тумбу рядом с ней, заливая помещение тусклым светом и бросая длинные тени на стены. Потом медленно сел на пол, чуть в стороне, и громко открутив крышку от пластиковой бутылки с водой, сделал затяжной, театральный глоток. Энн прищурилась от света, но не отвела взгляда.       — Не спишь, ласточка? — он вытер губы тыльной стороной ладони и поставил бутылку между ними.       Ему нравилось произносить ее прозвище вслух . Это слово работало как клеймо: ласковое по форме, но унизительное по сути. Иногда ему чудилось, что от одного этого обращения она уже пятится назад. Как ни странно, это был правильный шаг.       Энн же мысленно плюнула ему. По коже пробежал холодок. Ей хотелось ответить грубо, назвать его подонком, зверем или как-то еще, но горло пересохло, а сил почти не осталось. Да и зачем тратить время на ублюдка? Он все равно все вывернет наизнанку или, что еще хуже, заставит ее играть в новую, извращенную игру.       В свете фонаря Энн разглядела его с досадной ясностью. Темные волосы спадали со со лба и обрамляли глаза с покрасневшими белками. Создавалось впечатление, что он не спал несколько дней.       — Думала, не приду так скоро?       Энн перестала дышать, как только он заговорил. Она знала этот тон. Этот вопрос был уже почти риторическим. Он не спрашивал, он просто подтверждал, что всегда будет рядом. Она была уже почти уверена, что он, как неизбежная тень, которая обрушится на тебя, как бы ты ни пыталась быть вне ее.       — Надеялась.       Она сказала это быстро, почти не думая. Но как же она на самом деле надеялась? В глубине души — на что-то другое. На то, что он уйдёт, на то, что ее жизнь вернется в норму. Но она уже знала, что этого не будет. И эту осознание принесло с собой непередаваемую боль.       —А я вот соскучился.       — Мешок для трупов не забыл?       «Она пытается шутить. Боже, как же это восхитительно!»       — Стирается. Испачкался в последний раз.       К слову, он и правда плохо спал, ведь мысли стервятниками кружились вокруг образа ее лица во время оргазма. Кейд был уде почти уверен, что его бессонница, это просто еще один способ быть рядом с ней, даже когда он физически далеко.       — Смотрю, ты тоже не выспалась.       — Удивительная проницательность, — язвительно бросила Энн.       — Жажда? Хочешь смочить горлышко?       Энн в испуге отползла назад. Её руки бессильно сжимали пыль пола, и она сразу осознала безысходность: любое движение могло быть неверно истолковано. Она сидела, прижавшись спиной к холодной стене и судорожно всматриваясь в его лицо.       Конечно, это была не только забота, но и повод проверить, насколько она готова просить. Насколько далеко он уже продвинул ее к простой мысли: здесь всё через него. Кейд чуть склонил голову, наблюдая, как она дергается от самого предложения.       — Нет, — прошептала Энн. Слова сорвались тонким еле слышным комком. Голос дрожал, но единственного протеста хватило. Кейд фыркнул и на его губах снова мелькнула эта его мерзкая полуулыбка.       — Врешь, — прошептал он.       Несмотря на ее отказ, Кейд почувствовал удовлетворение, ведь знал, что она сказала «нет» не потому что не хотела воды, а лишь потому, что боялась быть обязана. А значит, она уже понимает правила.       Энн стиснула зубы, не зная что сказать. Ей было противно сознаться, что самый простой вопрос вызывает у нее внутреннюю паническую тревогу. Ее разум уже давно отказывался быть рациональным в присутствии этого человека. Легкая дрожь пробежала по спине от его слов – ублюдок явно наслаждался моментом, заставляя ее вновь ощутить себя жалкой и беспомощной.       — Монстр, — сказала она, не поднимая взгляд. — Ты самый настоящий монстр.       — Именно.       Ее слова разбились о тихую гладь его невозмутимости, ведь Кейд воспринял их как подтверждение того, что все идет по плану.       «Да, детка, назови меня так. Пусть я буду единственным монстром в твоей вселенной. Пусть даже твои страхи носят моё имя».       — Но сейчас не обо мне.       Энн напряглась, наблюдая, как он рывком раскрывает сумку. Ее разум сразу же закрылся, стремясь избавиться от мысли о нем, а страх — забыть, что он рядом. Он был мастером переворачивать моменты, превращать ее внимание в собственный трофей, не давая ни единого шанса на побег.       — Знаешь, что снаружи творится? — спросил он, не поднимая глаз и продолжая копаться в рюкзаке.       Энн промолчала, стараясь не выдать интерес. Но любопытство жгло изнутри. Мысль о друзьях была единственной надеждой, за которую она цеплялась, хотя в душе росло сомнение: сколько времени прошло? Неделя, месяц? Они близко? Она не знала.       Кейд почувствовал острое, ревнивое раздражение.       «О чём ты думаешь? О нем? О своих друзьях? Забудь их. Я подарю тебе новые воспоминания».       — Я же обещал держать тебя в курсе.        Энн снова невольно взглянула на капли конденсата, стекающие по пластику. Во рту окончательно пересохло. Она не помнила, когда пила в последний раз. Кажется, еще утром или вчера вечером? Нет, она не хотела вспоминать. Жажда противостояла упрямству, но Энн не шелохнулась.       Он усмехнулся и отодвинул бутылку чуть дальше, мол не попросишь – не получишь. Затем достал плитку шоколада и пакетик с чем-то вроде орехов. Желудок Энн свело от спазма. Она сжала зубы.       Он разложил все медленно, как бы случайно, но в каждом движении было намерение. Кейд думал не о еде. Он думал о механике: голод, жажда, холод — три простых рычага, которые объясняют человека лучше, чем любые разговоры. Если бы он хотел сломать ее быстро, он бы не приносил ничего. Но ему не нужна была истерика на голом страхе. Ему нужна была зависимость. Тихая и ежедневная.       — Знаешь, пока ты тут прохлаждаешься, жизнь не стоит на месте, — снова заговорил он, садясь напротив.       Энн выдержала его взгляд, пытаясь не выдать ни страха, ни лихорадочного интереса. Что там? Приехала полиция? Ей хотелось сорваться, засыпать его вопросами, но она знала, что просто так ничего хорошего не скажет. Обязательно отравит любую надежду.       Даже несмотря на ее попытку оставаться холодной, внутри все сжалось. Этого нельзя было избежать. Все, что было снаружи, казалось почти неважным. Все, что могло быть важным, оборачивалось в пустоту. О, в глубине души она знала, что этот разговор не закончится вопросом о ее спасении.              Кейд чуть было не задохнулся от внезапного приступа нежности. Он видел, как она старается не выдать интерес, и это только больше распаляло его.       — Молчишь, – вздохнул он, изображая скуку. — Ладно-ладно, я все равно расскажу, чтобы ты не дай бог не умерла от любопытства.       Она не могла говорить, даже если бы попыталась. Он видел это. И теперь это становилось новой игрой. Он чуть подался вперед, ловя ее взгляд. Энн заметила это слишком поздно и тут же отвернулась, уставившись в пол.       «Не смотри на него».       Ей казалось, что если смотреть в его глаза слишком долго, она утонет в этой темной бездне безвозвратно.       Кейд хмыкнул, а затем вынул из кармана маленькую зажигалку. Щелк, и меж его пальцев затрепетало крохотное пламя. Он поднес огонек к свече, которую заранее достал из рюкзака и поставил на ящик рядом с фонарём. Вспыхнул неровный теплый свет.       Энн невольно подняла голову. Свеча? Шоколад? Куртка, что лежала поверх остальных вещей. Он принес её? В груди поднялась волна отвращения. Какое же извращенное притворство заботы, после всего, что он сделал!       — Они нашли твою заколку в лесу, – сообщил Кейд.       Энн дернулась, вскинув на него глаза. Заколку? Она машинально потрогала растрепанные волосы и он тут же представил, как эти пальцы хватают его за волосы на затылке, притягивая его лицо к себе между ног. Чтобы он, задыхаясь в ее теплоте, чувствовал, как она дергает его за пряди, когда ему удается языком найти ту самую, трепещущую точку.        Мысли ласточки были совершенно иными.       Они нашли её! Значит... значит, знают, что она была в лесу, может быть, ищут там! В груди на миг вспыхнула надежда, и Энн не сумела скрыть этого.       Кейд завороженно замер. Сердце заколотилось где-то в горле. Ниже колотилось другое. Он стоял, чувствуя, как грубый шов джинсов врезается в напрягшуюся, налившуюся кровью плоть. Хотелось потереться об нее, об эту дрожащую от надежды дуру, прямо сейчас, через одежду. Просто скользнуть между ее сжатых бедер, оставляя на джинсах мокрый след.       — Думаешь найдут?       Он говорил легко, почти шутливо, но внимательно следил за каждым микродвижением ее лица. Пальцы, глаза, дыхание — все выдавало больше, чем она хотела.       Энн не ответила, боясь спровоцировать его, но выражение лица говорило само за себя. Кейд вновь тихо рассмеялся и сердце ласточки снова рухнуло вниз.       — Хорошо, что нашли, да? Пустяк же, что в другой части леса? — протянул он, приподнимая бровь.       Энн почувствовала, как надежда дрожащим зайцем забивается куда-то в угол души.       «Нет, они не остановятся! Если нашли улику, должны продолжать!»       — Все равно будут искать, — хрипло прошептала она.       Кейд покачал головой и тихо цокнул языком.       — Конечно, будут. Сегодня, может, завтра, но потом приедут важные шишки, протоколы, бюрократия, и шумиха стихнет. Такие, как ты, пропадают не впервые. — Он прищурился, разглядывая ее. — Думаешь, ты особенная для кого-то, кроме меня? Нет, ласточка. Система свои ошибки заметает под ковер. Через неделю о тебе вспомнят разве что парочка друзей.       Энн съежилась. Каждое его слово жалило, отравляя веру. Она особенная для своих друзей. Должна быть. Тара... Джейк... они не сдадутся... — твердила она себе, в то время как голос Кейда продолжать выдавать новую правду ее жизни.       — Хочешь знать, как прошли поиски сегодня? — лениво спросил он. — Представь, все ходят по лесу, шарят под каждым кустом. Холод, дождь моросит, настроение на нуле и вдруг твоя заколка. Конечно, сразу всплеск энтузиазма – ух ты, она была тут! Джейк аж побледнел сперва, потом оживился, мол, это же что-то значит... — Кейд передразнил вдохновленный шепот, закатив глаза.        Энн прикусила губу, сдерживая подступившие слезы.       — Только радость их длилась, от силы, пару минут, — усмехнулся он.       Энн не мигая смотрела на него.       — Они отвлеклись на писк, – сказал Кейд и щёлкнул пальцами. — Такой маленький жалобный писк неподалеку. Грег Джеймс помчался сломя голову, наверняка думая, что это ты там стонешь или типа того. А нет... — он выдержал паузу, смакуя момент. — Оказалось, что маленький, жалкий, мокрый котенок провалился в ямку под корнями.       Энн непонимающе моргнула. Причем тут котёнок?       — В общем, все кинулись спасать животинку, – продолжал Кейд с усмешкой. — Кейд ринулся первым, но Грег опередил его, после чего Джейк вызвался вынести котёнка к остальным... — он вновь закатил глаза, теперь изображая умиление. — Спаситель, блеснуть ведь надо хоть на кошках, раз с людьми не выходит.       — Замолчи... – прошептала Энн.       — Почему? – невинно отозвался Кейд. — Смешно, же?       Энн яростно замотала головой, слезы брызнули из глаз. Она зажала уши ладонями.       — Замолчи! Замолчи!!       Кейд молниеносно рванулся вперед и перехватил ее запястья раньше, чем она успела увернуться. Пальцы сдавили худые руки, когда он отнял ее ладони от ушей, прижав их к стене по бокам от ее лица, а затем наклонился ближе. Энн захрипела, пытаясь вырваться.        — Знаешь, как назвали котяру? — шепотом продолжил Кейд почти у ее лица. — Шоу, — выдохнул он.       На миг Энн перестала дышать. Сердце замерло, а потом ударило куда-то в горло.       «Да, детка, они раздают частички тебя, как милостыню, а я храню тебя целиком».       — Кажется, тебя решили заменить более покладистым созданием, которое мурлычет, когда его гладят, — добавил он, отстраняясь.       — Неправда... – выдохнула Энн пересохшими губами. — Лжешь!       Голос сорвался на крик. Она больше не могла сдерживаться. Тело било мелкой дрожью, а, зажатые в его кулаках ладони онемели.       — Правда, — ласково произнес Кейд, наклонив голову. — Не знаю уж, шутка это или нет, но все заулыбались, закивав, как стадо баранов. Еще минуту назад носились с твоей заколкой, а тут — котенок, котенок! — Он отпустил ее руки и, издевательски кривя губы, погладил невидимое животное в воздухе: — Хороший котик.       Энн сдавленно всхлипнула, опустила руки и уставилась в пол, ощущая, как внутри все обрушилось. Котенок... в ее честь? Нет... Нет! Если это правда, то... Для них она – мертва? Заменима домашним питомцем?       Перед глазами встали лица. Тара, держащая на руках маленький комочек и плачущая от радости, Джейк, улыбающийся сквозь усталость. Билли, принявший все, как данность. Их радость – нож в ее сердце. Энн задыхалась, пытаясь отогнать эти образы.       — Как тебе такое, а? — не унимался Кейд. — Я даже немного разочарован, думал, тебя будут дольше оплакивать.       Кейд приврал. Прошло ведь всего ничего, но зачем упускать шанс ударить в еще сильнее? Увидев, как Энн сгорбилась, обхватив себя руками, он ощутил сладкий укол удовлетворения. Вот она, трещина в броне. Еще чуть-чуть.       Кейд медленно двинулся ближе, но она не отпрянула и, кажется, даже не заметила. Ее взгляд расфокусировался, устремившись куда-то сквозь стены. Он осторожно протянул руку и коснулся ее плеча. Второй раз не сработало, Энн дернулась, словно ее ужалила оса.       — Н-не трожь... — голос сломался, прозвучал жалобно, почти умоляюще. Она возненавидела себя за эту слабость, но чувства накрыли с головой. — Пожалуйста... не трогай...       Сжавшись, она закрыла лицо согнутым локтем и уже ожидала новой порции насилия. Но Кейд не напал. Он только крепче прижал ладонь к ее плечу и вдруг другой ее руки коснулось что-то мягкое.Энн почувствовала, как он берет с ее колен старое протертое одеяло и чуть приподнимает его.       — Так лучше, — так же неожиданно спокойно произнёс он.       Энн застыла, потрясено глядя на него. За слезами все вокруг расплывались, плыло, и ей пришлось заморгать, чтобы видеть четче.       — Не хочу, чтобы ты заболела, — тихо пояснил Кейд, уловив ее замешательство. Он даже поправил одеяло у нее на груди, заботливо укутав плотнее. — Ты такая хрупкая, ласточка.       Он говорил так мягко, что Энн бросило в дрожь сильнее прежнего. Она вжалась спиной в стену, вытирая нос и глаза краем старого одеяла, чувствуя себя потерянной. Какая-то часть ее хотела сбросить эту тряпку, оттолкнуть его руки. Но тело не слушалось, ведь тепло, окутавшее ее, казалось таким успокаивающим.       Кейд провел ладонью по ее плечу, придвинулся ближе, опираясь коленом о пол, и склонился, пытаясь рассмотреть ее лицо.       — Поняла наконец? – прошептал он. – Им там хорошо и без тебя. А я вот...       Он протянул ладонь, медленно отвел ее руку, которой она закрывала лицо, и заглянул в мокрые, покрасневшие глаза.       — ...а я не могу без тебя, Энн, — закончил он, встретившись с ней взглядом. – Для меня ты незаменимая. Никем. Понимаешь?       Энн была пораженная его словами. Он говорил правду? Или это новая игра? Она зажмурилась, судорожно вдохнула.       — Н-не говори так, — прошептала она, собрав остатки сил. — Не смей... так говорить.       — Как?       — Будто... любишь.       Внутри все кричало: Нет! Нет, он не любит. Любящий так не поступит! Но часть ее хотела понять, почему он делает с ней все это. Она с детства жаждала любви, даже не подозревая, что у нее существует такая форма.       Кейд тихо вздохнул, опустил взгляд на свои руки, все еще удерживавшие ее за локоть. Пальцы слегка сжали тонкую кость, давая понять, что он здесь, рядом, никуда не отпустит.       — Я никого не любил так сильно, как тебя.... — задумчиво проговорил он.       Энн выдохнула дрожащим голосом, внезапная ярость прорвалась сквозь слезы.       — Это? Нет! Это все... это больно, грязно и страшно... – она прикусила губу до боли. — Любовь не делает так.       Темные глаза Кейда заблестели.       — Ты уверена? — тихо спросил он.       — Да! – почти выкрикнула Энн, и по щеке скатилась очередная слеза. — Ты... ты меня мучаешь, калечишь... Как это может быть любовью?!       Он проследил взглядом за каплей, бегущей по ее коже, а затем бережно стер ее большим пальцем, погладив щеку. Энн отвернула лицо, но не успела увернуться от прикосновения.       —Я уже говорил, что любовь бывает разной, – негромко произнес он. — Не все способны на слащавую, как в книжках. Некоторым достается любовь... способная погубить.       — Тогда это не любовь... — прошептала она, глядя в сторону, избегая его взгляда.       Кейд тихо усмехнулся.       — Неужели? Ты у нас эксперт?       Она съежилась от насмешки в его голосе. Конечно, она не эксперт. Кто ее когда любил? Мать, утонувшая в своих заботах? Отца она вовсе не помнила толком. Друзья – да, они были близки, но это другое. С Джейком все было тоже было сложно. Она его ценила, но это не было тем всепоглощающим пламенем, о котором твердили книги.       О романтической любви Энн только читала, строя в голове хрупкие, идеальные модели. Теперь же эти модели с треском рушились под тяжестью его реальности.       — То, что ты делаешь... это насилие, — голос сорвался, слова вырывались прерывисто. — Ты... похитил меня. Запер. Взял силой... изна... — она не смогла договорить, губы онемели, язык будто прилип к небу от ужаса и омерзения.       Кейд слушал ее исповедь молча. Лишь челюсть резко дрогнула, когда она запнулась на самом краю признания. Он медленно выдохнул.       — Я причинил тебе боль, — голос на миг потерял стальную уверенность, став глухим. — Не сдержался тогда. Но...       Он замолчал, подбирая слова. И Энн, к своему ужасу, ощутила легкую, почти неосязаемую дрожь в его руке, все еще лежавшей на ее плече. Сожалеет? Нет, не может быть!       — Но, — повторил Кейд, и ее глаза вновь метнулись к ней. — Моя цель не заключается просто в сексе с тобой.       — Прекрати! — выкрикнула Энн, сжимаясь в комок. Она понимала, что играет по его сценарию: слезы, истерика, мольбы. Он вытаскивал из нее именно те реакции, которые хотел видеть.       Кейд не шелохнулся. Некоторое время в помещении были слышны только всхлипы да треск свечи. Когда Энн немного успокоилась и дрожащими пальцами вытерла лицо, он продолжил ровным, разъясняющим тоном.       — Ты смотришь на ситуацию слишком плоско. Возможность залезть в тебя, как только приспичит, конечно, будоражит кровь, но ты правда думаешь, что я затеял все это только ради примитивного удовольствия?       Он тихо усмехнулся, качая головой, словно она упускала очевидное.       — Нет, детка. Если бы я просто хотел потрахаться с тобой, все бы случилось гораздо раньше.       Энн с трудом сглотнула ком в горле. Его спокойная, рассуждающая манера сбивала с толку, лишала почвы под ногами.       — Каким же образом? — горько выдохнула она. — Подсыпал бы снотворное в кофе? Воспользовался спящей? А может, просто предложил бы деньги, как... — она снова запнулась, не в силах выговорить, захлебываясь стыдом и яростью.       Кейд слегка поморщился, будто почувствовал неприятный запах.       — Думаешь, я тебя держу тебя за дешевку?       Энн горько усмехнулась сквозь слезы.       — А разве нет? Как ты меня держишь, по-твоему? Даже без окон, как... как вещь...       — Вещь не чувствует, — отрезал он, и его глаза сузились. — А я заставляю тебя чувствовать всю ту гамму, что ты годами хоронила в себе под слоем спокойствия и контроля. Ты жива, как никогда, ласточка.       Она потрясенно уставилась на него. Безумец... Он настоящий безумец. Пытается представить своё насилие как услугу?!       Ее передернуло от омерзения — и к его извращенной логике, и к тому крошечному, страшному осознанию, что где-то в глубине эта боль действительно выжгла все лишнее, обнажив нервы.       — Ты психопат. Больной на всю голову!       — Ты уже говорила это.       Кейд оперся ладонью о стену возле ее головы. Второй рукой мягко сжал ее подбородок, разворачивая ее лицо к себе. Энн пытаясь высвободиться, но пальцы впились в щеку, и ей пришлось встретиться с ним взглядом.       — Слушай меня внимательно, — прошептал он так близко, что его губы почти касались ее губ, а слова обжигали кожу. — Мне никогда не был нужен просто секс.       В ее расширившихся глазах вспыхнуло непонимание, смешанное с паникой.       — Ты же... — начала она, но он усилил давление на подбородок, заставив замолчать.       — Тише. Я говорю, ты слушаешь. Попробуй понять. Ладно?       Энн лишь тяжело дышала, не в силах ни кивнуть, ни вырваться. Кейд на секунду прикрыл глаза, собираясь с мыслями, затем вперил в нее пронзительный, тяжелый взгляд.       — Твое тело... это просто дверь. Самый прямой способ добраться до того, что внутри. Мне нужна каждая твоя мысль. Каждая дрожь. Каждая темная, стыдная тайна, которую ты прячешь даже от себя. Я хочу жить у тебя в голове, Энн. Понимаешь? Стать твоим самым навязчивым кошмаром.       Сердце вжималось в ее грудь с такой силой, что казалось, ещё чуть-чуть, и оно сломает ребра. Его слова звучали безумно, жутко, но то ли потому, что он говорил шепотом в темноте подвала, то ли оттого, что его пальцы дрожали у нее на лице. Энн физически ощущала правду, которую не могла принять.       — Нет... – еле шевельнув губами, прошептала она. — Ты просто извращенец с манией величия.       Энн ждала удара, плевка, резкой грубости. Что ж, это вполне логично, что она ждала от него именно такой реакции на эту попытку оскорбления. Ждала, затаив в груди ледяной ком отчаяния, предвкушая вспышку ярости как подтверждение его чудовищности. Но вместо ожидаемого взрыва его лицо лишь осветилось странным, внутренним удовлетворением, будто она не назвала его уродом, а вручила ключ от потаенной комнаты в его же собственном чертческом замке.       — И-звра-ще-нец.. — смакуя каждую букву, повторил он — Раз уж ты так решила, мне придется соответствовать твоим ожиданиям.       Одеяло слетело с нее одним резким движением. Воздух подвала ударил по коже, покрытой мурашками не только от холода, но и от стыда, от полной беспомощности перед этим спокойным, методичным безумием. Она вскрикнула — коротко, глухо, — и бросилась прикрыться, но ее руки были пойманы на полпути. Его пальцы сомкнулись на запястьях и прижали их к шершавому полу по бокам от головы. Поза была вывернутой, открытой, лишенной последних иллюзий.       — Что ты делаешь?! — выдохнула она, и в голосе задрожала паника чистого, неразбавленного ужаса. Она рванулась, но его хватка лишь стала крепче, демонстрируя полную бесполезность сопротивления.       — Провожу осмотр, — ответил он, и его взгляд, тяжелый и аналитический, пополз вниз по ее телу, словно сканируя. Она попыталась сомкнуть ноги — жалкая, инстинктивная попытка. Его колено грубо уперлось между ее коленей и раздвинуло их. Сухая древесина пола заскрипела у нее под спиной. — Ты же сказала «изнасиловал». Должен убедиться, что все зажило как следует и моя хорошая девочка готова снова принять меня.       От ужаса и стыда у нее в глазах потемнело. Его свободная рука легла на внутреннюю сторону ее бедра, и ладонь поползла вверх.       Кейд мог бы проявить терпение, но зачем? Он знал, что ек сопротивление нечто вроде последнего испытания, которое она должна пройти, прежде чем окончательно поддастся. Если бы она поняла, что его любовь— это не насилие, а дар, она бы не пыталась вырваться. Но Энн предпочитала оставаться слепой упрямицей.       — Не трогай меня! — зашипела она, извиваясь всем телом, но это было похоже на конвульсии.       Ее извивания были для него прелюдией и приглашением одновременно. Каждое движение бедер лишь сильнее прижимало ее к его руке, создавая трение, которое он чувствовал даже сквозь джинсы. Член запульсировала в такт ее судорогам, требуя освобождения.       — Тише, — он наклонился так близко, что его дыхание смешалось с ее прерывистыми всхлипами.       А пальцы... пальцы уже приступили к работе. Указательный лег на невидимую, запретную линию и начал водить по ней туда-сюда, с легким нажимом. Это был не ласкающий жест. Это было измерение глубины поражения, изучение территории.       — Здесь было больно? — в его тоне прозвучала фальшивая, слащавая забота. — Когда мы трахались в первый раз?       — Отстань... — прошипела она, сжимая зубы до хруста, пытаясь отвернуться, но его лицо было повсюду.       — Отвечай, Энн. Конкретно здесь было больно? — Нажим усилился, и тело вздрогнуло против воли, выдав ответ постыдным мускульным спазмом. Он почувствовал это кончиками пальцев — мелкую дрожь внутренних мышц у самого входа.       — Да... — слово вырвалось сквозь стиснутые зубы.       Вопрос по уровню ее изумления и ужаса сравнился бы только с внезапным ощущением, что тебя все это время вскрывали заживо на холодном операционном столе, но ты не чувствовал боли — лишь смутное беспокойство. А теперь видишь, как чужие руки в перчатках копошатся в твоих внутренностях, разбирают по ниточкам каждый нерв.       Тошнота подкатила к горлу. Энн выворачивало от одной мысли, что ее жизнь, и даже самые мелкие и постыдные секреты оказались разложенными на патологоанатомическом столе под безжалостным светом его внимания.       Но для Кейда это был самый обыденный вопрос. Ему нужна была не просто правда, а процесс ее извлечения. Он хотел, чтобы она вытекала из нее через физиологические жидкости: со слезами, со слюной, с потом. Чтобы она испарила ложь через поры, и он мог собрать этот конденсат на свою кожу, выпить его с ее губ.       К несчастью Энн чистосердечного оказалось недостаточно. Палец скользнул ниже, нащупал, туго сжатый вход, и вошел внутрь. Медленно, неумолимо, преодолевая упрямое, паническое сопротивление тела. Боль была тупой, глубокой, отдающей низом живота в самое нутро. Не та дикая, рвущая агония, что была тогда, но ужасно, мерзко узнаваемая. Энн застыла, дыхание остановилось где-то в горле, превратившись в тонкий, свистящий звук       — Напряжена, — констатировал он, чувствуя, как ее внутренности обволакивают его, цепляются за него, не желая отпускать. — Но целостность тканей, кажется, не нарушена. Заживает нормально.       Потом пришел второй палец. Она резко втянула воздух, и ее тело выгнулось дугой от внезапного, грубого чувства растяжения. Стало тесно, больно, унизительно до слез.       — А-ах... вытащи...       — Тс-с, — он прижался лбом к ее, влажному от пота, виску. Пальцы внутри зашевелились, растягивая, заставляя привыкнуть к новому объему. — Потерпи. Нужно проверить функциональность. Убедиться, что ты... — он развел пальцы чуть в стороны, заставив ее взвыть от нового, раздирающего ощущения, — ...способна принять меня.       Энн чувствовала, как сознание разлетается на осколки, пытаясь ухватить нечто неуловимое. Мысли проносились вихрем, но не могли сложиться в картину — только хаотичные образы. Кто? Кто мог смотреть так долго, оставаясь незамеченным?       Чем быстрее крутились шестеренки в голове, тем явственнее становилось липкое и тошнотворное, чувство омерзения, направленное на саму себя. Раньше мутило от воспоминаний о его руках на своём теле. Теперь — от осознания, что его взгляд был повсюду: он видел, как она злится на дождь, как напевает под нос, как в плохой день покупает себе облепиховый пунш. Теперь все это имело имело его запах. Даже ее тайные, ночные ритуалы, когда она, лежа в постели, опускала руку под одеяло... теперь и в них присутствовал он. Он был там, в темноте, наблюдая, как ее пальцы скользят по коже. Он украл у нее даже право на стыд.       Внутри образовалась пустота. Мысли о борьбе, о достоинстве рассыпались, как труха. Они звучали как дежурные реплики из чужого, слишком героического сценария. Она не чувствовала себя героиней. Она чувствовала себя вещью, с которой сняли упаковку, изучили со всех сторон и поставили на полку в коллекцию.       Ждать спасения? Цепляться за веру? Это требовало сил, которых больше не было. Всё, чего хотелось сейчас, так это тишины. Чтобы прекратился этот цирк, где она и клоун, зритель, и главный аттракцион в одном лице.       Почувствовав, как ее внутренние мышцы судорожно сжимаются вокруг него — от боли, от страха, от леденящего осознания, что он снова это сделает, — он начал двигать пальцами с подкручиванием, медленно ввинчиваясь, изучая каждую складку, каждый сантиметр ее унижения. Звук... боже, звук был влажным, прилипчивым, откровенно пошлым в гробовой тишине подвала. Энн зажмурилась, молясь, чтобы оглохнуть, чтобы сойти с ума, лишь бы не слышать этого.       — Туго, но весьма податливо, — пробормотал он, добивая ее.       Затем движение внутри замерло. Но это была не милость. Само собой нет. Оказавшись внутри Кейд не смог бы оторваться от ангелочка, даже если бы тянули назад все силачи мира. Это была пауза перед новым экспериментом. Его большой палец нашел точку — маленькую, спрятанную под нежной кожицей, невероятно уязвимую. Он прижал подушечку к ее клитору и надавил.       Резкая, электрическая волна, знакомая и оттого в тысячу раз более постыдная, ударила оттуда прямо в мозг. Эн дернулась всем телом, а из горла вырвался удушливый, полный отчаяния стон. Она помнила как ее тело, вопреки всему, предало ее, поддавшись ласке монстра.       — Ненавижу тебя! — выплюнула она слова, ерзая под ним, но каждое движение лишь сильнее прижимало ее к его руке. — Ублюдок! Мразь!       Кейд не реагировал. Ее слова были просто фоном, белым шумом. Его большой палец начал двигаться короткими, вибрирующими кругами прямо по самому чувствительному месту, в то время как два других внутри возобновили свой мерзкий, размеренный ход. Это были разные ритмы, противоречащие друг другу, сбивающие с толку, разрывающие и без того разорванное сознание на части. Физическая боль и та самая, предательская искра воспоминания, которую он так старательно пытался снова высечь.       Энн закинула голову назад, ударившись затылком о пол. Рот открылся в беззвучном крике. Она попыталась думать о боли, о его лице, о том как страшен и ужасен. Наверняка ведь ужасен? С бородавками и гнилыми зубами. Но мысли расползались, как чернила в воде, тонули в этом клубке противоречивых ощущений, который он так старательно раскатывал и разжигал внизу ее живота. Жутко, страшно, но… дотошно интересно? Нет. Нет. Нет. Тебе любопытно… нет, боже. Да, это оно — неуместное и негативное любопытство к механизму собственного разрушения, к тому, как он это делает. Как он управляет болью и стыдом.       Внезапно по ее лбу, едва касаясь, проскользнула его рука. Он захватил выбившийся, мокрый от слез и пота локон и аккуратно заправил его за ухо, напоследок проведя пальцем по завитку и мочке, как будто успокаивая испуганного зверька. А затем вновь сжал сухожилия на запястьях.       Пальцы внутри замерли, сменив тактику. Теперь они не двигались, а давили, растягивали ее изнутри медленными, неумолимыми движениями. Он наблюдал. Впитывал каждую ее слезу, каждое подрагивание века, каждый прерывистый вздох, наслаждаясь картиной полного распада.       — Он так делал? — вдруг спросил монстр. Голос прозвучал тихо, но в нем была сталь, закаленная в огне патологической ревности. — Твой правильный Джейк ласкал тебя вот так? Глубоко? Или он только целовался, как школьник, боясь залезть под юбку? — Палец внутри изогнулся, надавив на особую точку, заставив ее вздрогнуть всем телом. — Говори. Он пытался разобраться, как у тебя тут все устроено?       Яростное, паническое «нет». Она замотала головой, пытаясь вырваться , но это было бесполезно, как пытаться сдвинуть скалу.       — Нет... отстань...       — «Нет» — это он не ласкал? Или не скажешь? — он прибавил скорость внутри, пальцы резче, болезненнее прошлись по напряженным стенкам. Она вскрикнула. — Отвечай, ласточка. Мне интересно. Он хоть пальцем тебя тронул?       Слезы текли по вискам ручьями, смешиваясь с потом и впитываясь в волосы. Унижение достигло такого накала, что казалось, еще мгновение, и она рассыплется в прах. Горло сжалось, голос сорвался на жалком, детском рыдании.       — Никто... — выдохнула она, и это признание было горше любой пытки. — Никто никогда не трогал... меня так...       Кейд замер. Даже его дыхание, казалось, остановилось. В подвале повисла тишина, густая, как деготь, нарушаемая только ее сдавленными всхлипами. Потом он медленно, с откровенно влажным, постыдным звуком, вытащил один палец. Давление ослабло, но чувство растянутости, оскверненности изнутри — осталось, как и память о другом, более страшном проникновении.       — Тогда, — его голос стал тише, интимнее, и от этого стало еще страшнее, — может быть, ты сама?       Он стиснул ее руку еще чуть-чуть, сдержав порыв задать циничный вопрос о том, как часто и в каких позах. Он просто молча смотрел на нее, наслаждаясь борьбой и предвкушая момент, когда она сдастся.       Энн зажмурилась так сильно, что перед глазами поплыли красные круги. Губы сжались в белую полоску. Молчи. Просто молчи. Уйди внутрь себя. В темноту. Где нет ни его, ни этого тела, ни этого стыда.       — Ты ласкала себя? — вопрос повис в темноте. — Сама. В тишине своей комнаты. Когда никто не видел?       Молчание было ее последним бастионом. Ее крепостью. Она уходила в него, пыталась спрятаться в непроглядной черноте за веками.       — Хорошо, — он вздохнул, будто с искренним сожалением. И снова послышался тот мерзкий, влажный звук — он начал медленно, почти нежно, обратно вводить второй палец.        Крепость рушилась под физическим напором, и из ее руин, прежде чем она успела поймать мысль и заткнуть себе рот, вырвалось одно-единственное слово. Вытолкнутое животным страхом и этим жутким ощущением вторжения.       — Да...       На губах Кейда расползлась медленная, широкая улыбка. Его охватило чистое, ясное ликование. Раньше он мог лишь воображать такие беседы, но с ней, с ее живым, умным, сопротивляющимся стыдом, это превосходило все фантазии.       Он запускал руку в самые темные, запечатанные уголки ек души, чтобы навести там свой порядок. И от этого ему хотелось смеяться, кричать, давить на нек сильнее, пока она не поймет, что эта грязь, этот стыд — и есть их общий языка. Единственный, на котором они, наконец, смогут понять друг друга.       — Моя развратная, похотливая ласточка. Ты скучала по прикосновениям? — прошептал он с придыханием, полным извращенного, безумного обожания.       Его большой палец, все это время просто прижатый к ней, ожил с новой силой. Не тер теперь давил, крутил, теребил набухшую плоть.       — И здесь? — его горячие, мягкие губы прикоснулись к ее щеке, слизнули соленую слезу. — Ты ласкала себя... вот здесь, ласточка? — Палец ускорился, становясь почти жестоким. — Когда лежала одна в постели и думала о своем идеальном парне?        Она замотала головой, заливаясь новым, беззвучным потоком слез.       — Нет...       — «Нет», — передразнил он, и весь фальшивый сироп, все притворное обожание исчезли из его голоса, сменившись холодным сарказмом. — Ты снова отказываешься отвечать? Думаешь, у меня не хватит терпения вытянуть из тебя всю правду? Всю грязь, что копилась в тебе годами?       Находившееся внутри пальцы раздвинулись, растягивая ее с тупой болью, которая была ясным предупреждением. Следующим шагом будет нечто невообразимое.       — Знаешь, что я думаю? — Его губы коснулись мочки уха холодным поцелуем, от которого по спине пробежали ледяные мурашки. — Я думаю, ты лжешь.       Он придвинулся еще ближе, голос стал шепотом, вползающим прямо в мозг, в самое нутро, туда, где она только что пыталась спрятаться.       — Я начину с трех пальцев. — Он тут же, без предупреждения, добавил третий. Боль, растяжение, чувство невозможного, невыносимого заполнения заставили ее взвыть. Тело попыталось сжаться, свернуться, но было распято его хваткой. — Потом четыре... — он пошевелил ими внутри, вызывая мучительное, рвущее ощущение, и Энн закричала, уже не сдерживаясь, потому что страх перед следующим шагом перевешивал все. — А потом я задамся вопросом. Смогу ли засунуть в тебя весь кулак? Почувствовать им, как там, в самой глубине, сжимается твоя ложь.       Угроза была настолько чудовищной, настолько физически конкретной и унизительной, что рассудок, уже висящий на тончайшей нити, дрогнул и дал трещину. Перед глазами встал не образ кулака. Паника, смешавшись с всепоглощающим страхом перед новой, невообразимой болью, сломала последний барьер. Сквозь рыдания и панику, сквозь рвущий глотку крик, из ее горла вырвалось хриплое, отчаянное признание — попытка откупиться, сбросить хоть часть этого кошмара, выкричать любую правду, лишь бы остановить приближение ада.       — Не о Джейке! Я представляла не его!       Тишина, последовавшая за ее криком, была оглушительной. Во внезапной тишине было слышно только ее прерывистое, захлебывающееся дыхание и тихий, влажный звук.       Его лицо исказилось полным, абсолютным недоумением. А мозг, выстроивший идеальную картину ее прошлого с этим «Джейком», дал трещину. Потом эта трещина заполнилась чем-то ткмным, едким, бешеным. Ревностью не к реальному человеку, а к призраку, к фантому, которого он даже не знал.       Движение остановилось. В подвале повисла звенящая тишина. Кейд очень медленно вытащил пальцы. Влажный звук прозвучал невероятно громко. Он не отпускал ее запястий, но его тело отстранилось на дюйм, чтобы он мог видеть все ее лицо, искаженное страхом и стыдом.       — Не... о Джейке? — повторил он чуть слышно, и его голос дрогнул. Потом он наклонился снова, и в его шепоте послышалось нарастающее безумие, тихая, сокрушительная ярость. — Кто посмел залезть в твои мысли так глубоко, что ты трогала себя, думая о нем? Кто этот призрак, о котором я не знал? — С каждым вопросом его голос становился громче, жестче, а дыхание обжигало кожу. — Скажи. Кто? Кто смог оказаться между твоих ног раньше меня?        Он отпустил е запястье, и прежде чем она успела понять, что происходит, его пальцы рванули к поясу. Щелчок пряжки. Резкий, металлический звук расстегивающегося ремня, шелест ткани, падающей на бедра. Он приспустил брюки и боксеры одним движением, и в следующее мгновение она почувствовала грубое, пульсирующее давление совсем другого порядка. Головка члена, обнаженная, горячая и невероятно твердая, скользнула по промежности, собирая влагу, и с животным, нетерпеливым нажимом уперлась в растянутый, чувствительный вход.       — Последний шанс, — его дыхание стало горячим и прерывистым. В глазах бушевала буря — дикая ревность к невидимому сопернику и жгучая жажда стереть того навсегда актом физического обладания. — Или я вгоню его в тебя прямо сейчас. И буду трахать, пока из тебя не вытекут все эти фальшивые образы. Пока ты не забудешь, как звучит его имя. Кто он?!       Давление усилилось. Он начал входить. Медленно, с ужасающей, сокрушающей неотвратимостью, заполняя пустоту, что он только что создал.        — Хотя знаешь, неважно, о ком ты там думала. — Он наклонился, его зубы через ткань мешка защекотали ее шею. — Потому что я вытрахаю из тебя все воспоминания о нем.       — Нет! — хриплый крик сорвался с искусанных губ. Она затрепыхалась, как рыба на крючке. Руки, наконец вырвавшиеся из оцепенения, взметнулись. Ногти впились в его предплечье, пошли вдоль ткани толстовки, цепляясь за кожу шеи. Она пыталась дотянуться до его лица, до мешка, до глаз, чтобы ослепить, чтобы хоть как-то остановить это.       Он лишь отклонил голову, уворачиваясь с кошачьей ловкостью, которую она не ожидала.       Энн не сдавалась. Не тогда, когда его колени грубо раздвинули ее ноги, прижав её бедра к холодному, липкому полу. Не тогда, когда его вес обрушился на нее, вытесняя воздух из легких с хриплым всхлипом. И уж точно не тогда, когда она почувствовала у самого входа тупое, неумолимое давление — чужое, огромное, несоразмерное с ее телом.       Инстинкт сработал раньше мысли. Тело выгнулось в дугу, как тетива лука, вся спина оторвалась от пола в отчаянной, немой мольбе о пощаде, которой не могло быть. Теперь ногти впивались в любое место, до которого можно было дотянуться: в напряжённую мышцу плеча, в полоску кожи у ворота. Она раздирала, пытаясь добраться до живой плоти под тканью, чтобы причинить боль, чтобы остановить, чтобы хоть что-то сделать.       Он лишь глухо крякнул. Одной рукой поймал оба ее запястья, скрутил их, и с размаху пригвоздил к полу над ее головой. Костяшки пальцев жалобно хрустнули. Вся верхняя часть тела была обездвижена.       Тогда в ход пошли ноги. Она била ими, как загнанная кобылица, пытаясь попасть по голеням, по бедрам, по любому другому месту, чтобы сбросить его. Пятки скользили и царапали пол, издавая тонкий, скрежещущий звук. Она зацепилась пальцами ног за неровную доску, пытаясь оттолкнуться, найти хоть какую-то точку опоры, чтобы вывернуться из-под него. Но, как обычно, тщетно.       Жуткое, нарастающее давление росло. Он вдавливался. Медленно, с ужасающей, настойчивостью. Головка его члена, казавшаяся в ее воспалённом сознании размером с кулак, растягивала нежные, неподготовленные ткани входа с неумолимой силой. Это была не резкая боль пореза, а глубокое, внутреннее, раздирающее растяжение. Ощущение, будто ее буквально разрывают изнутри по швам. Она чувствовала каждую микроскопическую трещинку, каждый миллиметр неподдающейся, но вынужденно сдающейся плоти.       — Нет-нет-нет-нет... — голос сорвался на монотонный, завывающий шепот, мантру отчаяния. Она мотала головой из стороны в сторону, волосы прилипали к щекам, смешанные со слезами и слюной.       И он вошёл последним, сокрушающим усилием, преодолевшим последний барьер. Боль вспыхнула белым, ослепляющим пожаром в самом низу живота. В глазах буквально пошли искры — не метафора, а физиологическая реальность: сузившиеся сосуды, скачок давления, взрыв нервных импульсов. Свет в подвале расплылся в кислотное, пляшущее марево, усеянное черными точками. Она на миг ослепла, оглохла, все ее существо свелось к этому единственному, невыносимому ощущению вторжения.       Ее тело судорожно сжалось вокруг вторгшегося объекта, пытаясь его вытолкнуть, но это лишь усилило боль, сделало ее острее. Он замер на мгновение, глубоко внутри, и издал низкий, удовлетворённый стон.       — То что нужно, ласточка — прошептал он ей в ухо и начал двигаться. — Хочешь чтобы я снова кончил внутрь?       — Нет! — Энн дернулась, изогнулась, но он обвил руками ее бедра, надавил вернув на прежнем месте. — Я не выдержу снова!       — Прекрати сопротивляться.       — Остановись! — она сжалась, ясно понимала что чтобы она не сказала, он не прекратит, пока не добьется своего, поэтому пыталась хоть немного расслабиться, чтобы снизить уровень боли.        Внутренние мышцы спазмировали вокруг вторгшейся головки, превратившись в тугие, невыносимо болезненные тески. Кейд издал резкий, сдавленный звук где-то у нее в волосах. Не стон наслаждения, а скорее хриплое «ах», выдавленное болью и чудовищным усилием. Он зажмурился, вжав лицо в ее пряди, будто прячась от собственного деяния.       Она не могла закричать. Воздух застрял где-то в грудной клетке, превратившись в тонкий, свистящий звук. Взгляд, остекленевший от шока, уставился куда-то мимо его головы, в сырую тьму подвала. Мир сузился до одной точки — той, где внутренности медленно и необратимо расходились в стороны под грубым напором.       — Ты ведь этого добивалась? — его шепот обжег ухо.       — Это… нет! — выдохнула она. Дыхание сбилось. Она дернула головой, и висок со глухим стуком встретился с его скулой. Боль была желанной передышкой от распирающего чувства глубоко внутри.        Он приподнялся на локте, давя всем весом, заставляя ее почувствовать его еще глубже.       — Но ведь ты сама нарисовала мне эту роль, ласточка. Жестокого захватчика. Ты отдала мне все краски. Хочешь, чтобы я был простым насильником? Тогда получай удовольствие.       Он приостановился войдя до упора, заставив ее ощутить всю свою длину. Затем, с мучительной медленностью, вытащил почти полностью — холод воздуха на влажной коже заставил ее вздрогнуть. С невыносимой, издевательской медлительностью он снова скользнул внутрь. Всего на дюйм. Это была пытка ожидания.       — Пожалуйста… прекрати. Хватит. Вытащи…       Мысли о ненависти расползлись в тумане паники. Инстинктивно приподнявшись, она прижалась лбом к его шее.       Его рука скользнула между их тел, он снова совершил тот же мученический ритуал — вытащил себя и вошел лишь твердой головкой.       — Ты считаешь, я должен послушать тебя? — спросил он, слегка повернув бедра. Энн взвизгнула. — Объясни мне логику. Если мой интерес — засадить в тебя себя как можно глубже… то почему твои слова должны заставить меня остановиться?       — Господи, хватит! Мне больно!       Он остановился. Замер глубоко внутри. Давление и пульсация были невыносимы. Тишина взорвалась в ушах.       — Всё можно закончить двумя фразами, — его голос прозвучал неожиданно мягко. Он слегка двинул бедрами, напоминая о своем присутствии. — Произнеси имя того, кого ты прячешь в своей хрупкой головушке. Кому была готова подарить то, в чем мне отказываешь. Или же, признай очевидное, ласточка.       Сердце Энн упало, заледенело. Имя. Оно, желала сохранить его в самом безопасном, глубоком склепе сознания. Произнести его здесь, под этим весом, в этом унижении — означило осквернить последнее чистое чувство. Отдать на растерзание последнюю тайну. А ведь она охраняла это имя даже от самой себя в самые темные ночи.       — Кто он, Энн? — настойчиво прошептал Кейд, возобновляя медленные, давящие движения. Его голос был полон не терпения, а какой-то болезненной, жадной любознательности. — Кто тот, ради которого ты готова терпеть это? Чье лицо ты видишь, когда закрываешь глаза? Чье имя ты шептала в подушку, когда кончала? Оно того стоит? Он придет тебя спасти?       Ее разум метнулся к тому лицу. К тем глазам. Сберечь его личность в святилище своей головы было важнее сиюминутного прекращения кошмара. Эта тайна была ее последней свободой.       И тогда, в этом осознании, в этом акте молчаливого самопожертвования ради тени, сквозь боль и унижение, прорвалось прозрение, от которого захватило дух. Он не спрашивал из садизма. Он выпытывал, потому что ревновал. Не к кому-то другому. Он ревновал к тому идеалу в ее голове, месту, которое он никогда не мог занять, как ни старался. Его жестокость была воплем не власти, а поражения.       «Я люблю тебя».       «Моя цель никогда не заключалась в сексе».       « Наконец поняла?»       — Ты должен послушать, потому что… ты никого не любил так сильно, как меня.       Воздух вырвался из его лёгких, как будто он получил удар. Вся его напускная холодность, весь жесткий контроль взорвались изнутри. Низкий, животный стон сорвался с губ.       — Именно так, ласточка!       И тогда он окончательно сорвался. Движения потеряли всякую расчетливость, превратившись в яростный, хаотичный натиск. Руки впились в бедра, прижимая с такой силой, что заныли кости обоих. Он вгонял себя в нее, каждый раз достигая самой глубины.        Энн закрыла глаза, захлебываясь слезами.       — Я…я… — бормотал он, лицо исказила гримаса предельного напряжения.       Он одним последним, мощным толчком вдавил ее в пол, тело напряглось,и он замер, глубоко внутри. Горячая, спазматическая пульсация заполнила её — волна за волной, бесконечным извержением. Он издал длинный, сдавленный выдох, полный агонии и освобождения, и обрушился на нее.       Тишину нарушали лишь их хриплые вздохи и чувство необратимости, разлитое в липком, обжигающем тепле внутри нее. Он кончил. Признание было озвучено и записано на подкорке.. А её тайна так и осталась неприкосновенной, став немым укором и ее единственной, горькой победой.       Энн устало прикрыла глаза. Слезы давно высохли, осталась лишь тупая головная боль. Она понимала, что донести до него весь ужас происходящего невозможно, ведь его логика перевернута с ног на голову и на все сто процентов лишена здравого смысла. И все же...       — Пожалуйста... – вдруг хрипло прошептала она. – Отпусти меня.       Звук был таким жалким, раздавленным. Кейд почувствовал, как у него в штанах снова стало мокро на кончике. От одного звука. Он застыл, униженный и восхищенный силой своего извращения. Вот она, его слабость. Она вонзает в него нож своего невежества, а он уже готов кончить от этого. Он ненавидел и боготворил ее за это одновременно.       — Не могу.       — Не хочешь, — процедила она.       — Не могу, — упрямо повторил он. — Даже если бы хотел.       — Ненавижу!       Его слова всколыхнули всю боль и Энн снова сорвалась, закричав сквозь слезы Кейд выслушивал молча и только когда эхо ее крика затихло, он перевернулся на бок и бережно прижал ее к себе, заключив в объятия.       Крепкие руки удержали дрожащее тело, не давая ему рассыпаться на куски. Энн попыталась вырваться по инерции, слабо замахав кулаками, пока он гладил ее по плечу, вдоль выпирающих острых костяшек.       — Отпусти меня.       Молчание. Длинное.       — Отпущу.       Ее руки сжались в кулаки. Он тянул, играл.       — Когда?       — Зависит от того… — Кейд протяжно выдохнул, — как скоро ты начнешь подыгрывать.       Что? Подыгрывать? Он думал, что может загипнотизировать ее «заботой», ласковым голосом, словами о любви?       — Никогда.       Кейд улыбнулся. Тяжелая рука легкла на хрупкое бедро и пальцы впились в кожу.       — Никогда, это очень долго, — его губы почти коснулись ее уха. — Но не надейся, что разочаруешь меня за это время, — губы прильнули к ее уху, язык обрисовал завиток. — Можешь кричать, кусаться и плеваться. Называть меня ублюдком или монстром. Ты можешь даже попытаться вырвать мне глаза. — Его рука сжала ее бедро так, что на коже остались белые отпечатки пальцев. —Я получу удовольствие и от этого. Потому что все, что исходит от тебя для меня это свято.       В тишине, под его тяжелой ладонью, Энн, казалось, нашла последнее место, где можно спрятаться, чтобы не сойти с ума окончательно. Она мысленно убежала в четкую, выверенную до деталей реальность тихой библиотеки. В тот островок спокойствия, где время текло иначе, измеряясь шелестом страниц.       Она снова ощутила под ладонями прохладу полированного дуба, вдохнула знакомый запах старой бумаги. Увидела столбцы пылинок, танцующие в золотистых лучах, падающих из высокого окна. И в центре этого мира — его профиль, склоненный над бумагой. Линии его лица — сосредоточенные, строгие, прекрасные в своей сдержанности.       Он никогда не поднимал на нее глаз. Она наблюдала искоса, украдкой, с трепетом, ловя момент, когда он отводил руку, чтобы расстегнуть верхнюю пуговицу на рубашке, или задумчиво проводил пальцем по строке.       «Пусть делает что хочет, — пронеслось в воспалённом сознании, пока ладонь монстра жгла кожу. — Пусть ломает тело. Но этот образ — нет. Этот взгляд, который никогда не встречался с ее, имя, которое она шептала в темноте ночи, — это он не получит».       Мысль стала маленьким, холодным лезвием внутри. Острием, которое она могла направить внутрь себя, чтобы рассечь связь между тем, что с ней делают, и тем, кто она есть на самом деле.       «Не бойся... я спрячу тебя от монстра, Кейд».