Часть 23

      За мгновение до пробуждения — боль. Тупая, въевшаяся в кости. А следом — пустота, в которой медленно возвращалось сознание: нить за нитью, миллиметр за миллиметром. Словно кто-то нарочито грубо зашивал душу обратно в тело.       Она лежала на боку, поджав колени к животу, и чувствовала каждую трещинку на губах. Язык стал шершавым, во рту определенно не хватало слюны. Где-то рядом капала вода: кап… кап… кап… — монотонно, равнодушно, как метроном, отсчитывающий время до его возвращения.       Энн не открывала глаза, потому что знала: темнота всё равно никуда не делась. Она здесь. Всегда. Давит, сжимает, заставляет каждую мышцу дрожать от одного лишь желания пошевелиться. Даже веки казались тяжелыми — будто свинцовыми.       Кап… Кап… Кап…       И тут — удар под дых.       Память вдруг резко вернулась. Она вспомнила. Вчера. Монстра, говорившего из темноты. Момент, когда она затихла, когда слёзы кончились, и она просто лежала, свернувшись клубком и слушала его дыхание.       «Завтра. На рассвете дверь будет открыта».       На защиту сломанной психики встало неверие.       Он врет. Конечно, врет. Всегда врет. Это часть игры. Ему нужна моя надежда — чтобы раздавить ее снова. Я подойду к двери, потяну ручку. И ничего. Пустота. Или нет — он там. Прямо за дверью. Ждет, когда я…       Мысль оборвалась. Сменилась другой — спасительной, но оттого не менее кощунственной.       «А вдруг нет?»       Страх пригвоздил ее к месту. Энн вдруг ясно поняла: она боится не того, что дверь окажется заперта, а того, что она действительно открыта.       Страх сдавил грудную клетку: ведь если дверь открыта, значит, он сказал правду. Всего одну правду — но сказал. А если он не солгал об этом, то, возможно, не врал и прежде. Выходит, он мог быть честным.       Или даже единственным, кто никогда ее не обманывал.       И тогда все, во что она верила о нем, рассыплется в пыль. Она потеряет точку опоры — и не будет знать, кому верить.       Дыхание стало поверхностным, частым. Сердце колотилось где-то в горле, в висках, в кончиках пальцев — так громко, что ей казалось: это слышит весь мир. И монстр тоже. Он стоит за дверью, ухмыляется и считает.       Один… Два… Три…       Она задержала дыхание.       Четыре… Пять…       Стоит и ждет, когда ее сердце разорвется.       — Не вставай, — прошептала она себе в колено. — Не вставай. Это обман. Он хочет, чтобы ты поверила, а потом заберет эту веру обратно.       Но тело не слушалось. Оно потянулось, заныло ушибами, о которых разум уже забыл. Ребра заныли, порез на ладони засаднил, колени свело.       Тело помнило все: его прикосновения. Ее метания в поисках выхода, которого не было. Каждый удар, каждое падение, каждый след его губ на коже.       И все равно хотело жить.       Потому что инстинкт самосохранения сильнее разума, страха и всего остального.       Энн встала на четвереньки — ладони уперлись в холодный пол, пальцы нащупали мелкие комочки грязи. Затем с трудом опираясь на руки, выпрямилась. Голова закружилась, перед глазами поплыли белые пятна. Пульс застучал в ушах, ноги задрожали. Она постояла несколько секунд, привыкая к вертикальному положению, а потом пошла вдоль стены, считая шаги.       Пять. Десять. Пятнадцать.       Лестница.       Еще десять шагов.       Дверь.       Рука зависла в сантиметре от ручки. Она не могла ее взять. Не могла проверить. Потому что если дверь закрыта — она умрет. Прямо здесь, на этом пороге. Не оправдавшаяся надежда просто раздавит ее. Она не переживет второго круга.       А если открыта… если открыта — то что?       Вопрос повис в темноте, не находя ответа.       Она прислонилась лбом к двери и замерла. Стояла так минуту. Две. Пять. Время снова остановилось, растеклось, потеряло смысл. Энн не знала, сколько прошло. Может, час. Может, несколько часов. Может, вечность. Она просто стояла, уткнувшись лбом в ледяной металл.       Вдох — выдох.       Вдох — выдох.       Сердце стукнуло так сильно, что заболело в груди.       — Я не могу… Пожалуйста… Ну, пожалуйста…       Она не знала, к кому обращается. К монстру. К себе. К богу, которого никогда не было в этой яме.       Вдох — выдох.       Металл обжег холодом. Толкнула. Дверь не поддалась.       Энн замерла.       А потом рассмеялась на грани крика и нового приступа отчаяния, который вот-вот разорвет изнутри на тысячи мелких, ничего не значащих кусков. Она смеялась, прижимаясь лбом к холодной двери, и чувствовала, как по щекам текут слезы.       Закрыта. Чертова дверь закрыта.       Он врал. Он всегда врет. Она знала. Она была права.       Облегчение захлестнуло ее с такой силой, что ноги подкосились. Она сползла по двери вниз, села на пол, обхватила колени руками.       — Закрыта, — прошептала она. — Закрыта...       Идиотка. Зачем ты вообще поверила? Зачем ты встала? Зачем пошла?       Хотя…       А точно ли ты достаточно сильно надавила? Что, если дверь не заперта, а просто заела? Что, если ты сдалась слишком быстро?       Она всхлипнула, а затем, с трудом поднявшись, уперлась обеими руками. Толкнула сильнее — снова ничего. Еще сильнее, что есть силы, всем телом, с диким, отчаянным рывком. Энн налегала снова и снова, пока дверь наконец не скрипнула. Приоткрылась.       Энн смотрела на эту щель и не могла двинуться с места. Слишком много всего навалилось — страх, надежда, недоверие, боль. Она боялась, что если подойдёт, дверь захлопнется. Или что за ней — не свобода, а ещё одна комната. Еще один подвал. Или коридор. Или лестница. Или он стоит за углом. Или это ловушка.       Но где-то глубоко, под всеми этими «или», кричало:       Иди, Энн! Пока он не передумал. Иди, пока дверь не закрылась снова!       Она шагнула, толкнула дверь и утренний воздух ударил в лицо — холодный, влажный, пахнущий лесом и росой. Энн вдохнула и чуть не задохнулась. Слишком много. Слишком ярко. Глаза слезились от света, легкие жгло. Она стояла на крыльце, щурясь, не в силах поверить, что это происходит на самом деле.       Энн закрыла глаза. Просто стояла и дышала.       Вдох — утро, роса, лес.       Выдох — подвал, плесень, страх.       Вдох — свобода.       Выдох — увидела вещи на перилах крыльца.       Рядом лежал ее старый, потертый рюкзак, с которым она ходила на занятия. Энн заглянула внутрь: тетради, ручки, кошелек. Все на месте. Вот только телефона не было. Носков, к слову, — тоже.       Она замерла, глядя на аккуратно сложенную стопку, и внутри что-то перевернулось.       Он оставил себе ее носки? Забирал, чтобы нюхать? Трогать? Представлять?       Тошнота подкатила к горлу. Энн сглотнула, заставляя себя не думать об этом.       Не сейчас. Потом. Она сможет подумать об этом потом. Когда будет далеко. Когда его не будет рядом. Когда она будет в безопасности.       Будет ли?       Ну разумеется.       Нет!       Энн стянула толстовку и начала одеваться. Пальцы дрожали так сильно, что пуговицы не слушались, молния на джинсах заела — намертво, будто издеваясь. Энн чертыхалась, дёргала, чуть не плача от отчаяния, пока наконец не справилась. Свитер и раньше был велик, а теперь вовсе повис мешком. Энн не видела себя уже много дней, но чувствовала, как ребра выпирают под кожей, почти слышала, как позвонки щелкают при каждом движении.       Ботинки. Шнурки. Узлы, которые она завязывала дрожащими пальцами, выходили кривыми, слабыми, готовыми развязаться через два шага. Энн перевязала. Перевязала снова. Встала.       Беги.       Побежала, почти не веря, что может двигаться так быстро. Колени подгибались, ноги путались в высокой траве — мокрой, холодной, хлещущей по голеням. Ботинки скользили по влажной земле, но она не останавливалась. Она бежала, не разбирая дороги, не глядя под ноги, туда, где сквозь кроны деревьев угадывался просвет. К чему угодно, лишь бы подальше.       Бежала, не оглядываясь. Боялась обернуться и увидеть, что он идет следом. С улыбкой на лице, ведь знает — она все равно никуда не денется.       Нет. Его там нет.       Но почему тогда так пусто в груди?       Ожидалось что-то другое. Взрыв эмоций. Слезы. Смех. Истерика на грани обморока. А по итогу — тишина. Внутренняя, звенящая, пугающая своей пустотой.       Вдох — лес.       Выдох — подвал, плесень, страх.       Вдох — свобода.       Выдох — он.       Почему он не уходит из легких? Почему каждый выдох пахнет им?       Неужели забыла?       Он же въелся под кожу, проник в альвеолы.       Ботинки ступили на мокрую траву и реальность вернулась ударом под дых: она здесь. Не во сне. Не в бреду. Она на свободе.       И все же ощущения сродни тому, что она вошла в новую клетку. Без стен, но с ним внутри. С тем, кто теперь всегда будет в ее голове.       Всегда.       Она не знала, как с этим жить. И сомневалась, можно ли вообще.       Беги.       Сердце колотилось где-то в горле, легкие горели и каждый вдох давался с трудом. Она бежала, спотыкаясь о корни, цепляясь за ветки, и каждую секунду ждала, что сейчас он появится. Из-за дерева. Из кустов. Сзади. Сбоку. Сверху. Откуда угодно. Он был везде. В каждом шорохе листвы и в каждом ударе ее сердца.       Сейчас. Сейчас схватит.       Она обернулась — никого. Только деревья, кусты и утренний туман, стелющийся по земле. Энн побежала дальше. Ветки хлестали по лицу. Ноги скользили по мокрой траве. Она падала. Вставала. Снова бежала.       — Не останавливайся, — шептала она. — Не останавливайся, не останавливайся, не останавливайся.       Почему так тяжело? Почему воздух кончился? Почему легкие горят, будто их наждачкой трут?       Глупая, что ли? Ты же почти не ела все это время. Почти не двигалась. Почти не жила — существовала.       А может, это тело мстило за побег? За то, что она посмела требовать от него невозможного?       Энн бежала и плакала. Слезы заливали глаза, мешали смотреть. Она вытирала их тыльной стороной ладони, но они все текли и текли — будто тело решило выплакать весь подвал разом.       Монстр говорил, что она сильная. Что любая другая сломалась бы. Но она чувствовала себя куском мяса, который забыли убрать в холодильник. Гниющим. Разлагающимся. Живущим только потому, что страшно умирать.       Почему она вообще бежит? Зачем? Куда?       Энн на мгновение остановилась. Вдохнула — и не смогла.       К людям. К свету. К жизни, которая была у нее до него.       Но что, если той жизни больше нет? Что, если он забрал ее вместе с носками и телефоном? Вместе с невинностью и верой в то, что мир не состоит из монстров? Что, если она никогда не сможет вернуться к той Энн, которой была? Что, если та Энн умерла в подвале?       «Ложь! Беги!»       Побежала — сбиваясь, падая и поднимаясь снова.       «Он там. Он смотрит. Он знает».       Мысль впилась под кожу, засела там, пульсируя в такт бегу. Энн побежала быстрее, хотя казалось — быстрее уже нельзя. Воздух кончился. Ноги налились свинцом. Бок кололо так, что хотелось кричать.       Глупышка!       Споткнулась о корень — тот самый, на который нарвалась в прошлый раз, когда играла в догонялки с монстром. Тогда он поймал ее через десять минут. Схватил за волосы, прижал лицом к земле, прошептал на ухо: «Попалась».       Она кричала, билась, пыталась укусить его за руку, а он лишь смеялся, неся ее обратно в подвал. Запер дверь и не приходил дней пять, не меньше. Тогда она лежала в темноте, слушала капли, ждала. Боялась, что он не вернется. Боялась, что вернется. Сходила с ума от голода, жажды и неизвестности.       Нет! Сейчас все иначе! Она убежит! Он отпустил ее!       Снова упала на колени, ободрав ладони о жесткую землю. Боль вспыхнула яркой вспышкой перед глазами. Энн замерла на секунду, прижимаясь лбом к холодной, влажной траве, и всхлипнула. Воздух со свистом выходил из легких, перемежаясь с хрипами.       Почему так больно? Почему каждая кость ноет, каждая мышца горит, каждый сустав выкручивает?       Точно!       Она забыла. Она больше не человек. Она — набор синяков, ссадин, ушибов и прочих следов насилия. Она — то, что он сделал с ней.       — Вставай, — прохрипела под нос. — Вставай, дура!        В голове не было ни одной мысли, кроме одной, самой простой: если останешься лежать — он вернется, наклонится и ласково скажет:       «Я же говорил, ласточка… тебе не улететь».       Нет!       Энн поднялась на подгибающихся ногах, на руках, которые тряслись, как у столетней старухи. Встала — потому что иначе умерла бы в мокрой траве, от одной только мысли, что он был прав.       И побежала снова, чувствуя, как ботинки натирают босые ноги.       Лес не кончался. Ей казалось, что она бежит уже вечность. Что эти деревья — лабиринт, из которого нет выхода. Что он специально затащил ее в самую чащу, чтобы она заблудилась, обессилела, упала.       Нет.       Он сказал — отпущу. Он сказал — дверь будет открыта.       — Чтоб ты сдох! — выкрикнула она. — Я приду на твою казнь. Буду сидеть в первом ряду с улыбкой до ушей. Буду аплодировать, пока ладони не превратятся в кровавое месиво.       Энн бежала и плакала. От того, что даже сейчас, на свободе, она ничего не решала в собственной жизни, от того, что все еще чувствовала его за своей спиной. Потому что осознавала, что едва ли тот, кто называл насилие любовью, а плен — спасением, кто говорил «я забочусь о тебе» — одной рукой гладил по голове, а другой зажимал рот — позволит ей вот так просто сбежать.       Обернулась снова — и поскользнулась. Ступня ушла в сторону, тело дернулось, потеряло равновесие. Она упала на бок, больно ударившись плечом о землю.       Встав на подгибающихся ногах, она снова побежала. Хромая. Спотыкаясь. Падая почти на каждом шагу, который отдавался болью во всем теле. А потом внезапно лес кончился. Она выбежала на опушку и вдалеке увидела забор, ворота, корпуса.       Сердце колотилось где-то в горле, перекрывая дыхание. Она смотрела на здание и не могла поверить.       Почему остановилась? Почему ноги приросли к земле, когда цель была так близко?       Все просто. Боялась, что это мираж. Что сейчас моргнет — и вместо «Оазиса» увидит подвал, душ, железную дверь и его — сидящего на стуле, курящего, смотрящего на нее сквозь прорези мешка.       — Нет. Ты не в подвале.       Она сделала шаг. Второй. Третий. Ноги заплетались, подкашивались, но она шла. Почти бежала.        Почему так далеко? Почему ворота не приближаются?       — Еще немного...       Земля ушла из-под ног. Энн не поняла, что случилось. Просто в один момент — бежала, а уже в следующий — летела вниз. Затылок встретился с землей, мир погас. Вокруг вновь наступила темнота, в которой кто-то настойчиво звал ее по имени.

***

      Следующее, что она запомнила, — крики. Громкие, навязчивые голоса, что резали по барабанным перепонкам. Энн застонала, попыталась закрыть уши, но руки кто-то держал, прижимал к бокам.       — Ты меня слышишь? Энн?       Чьи-то пальцы сжали ее запястье. Свет фонарика ударил в глаза. Энн зажмурилась, замотала головой.       — Не надо… не надо света…       — Все хорошо. Мы просто тебя осмотрим, дорогая.       — Не трогайте меня, — прошептала она. — Пожалуйста… не трогайте…       — Нам нужно убедиться, что ты не ранена. Потерпи немного.       Холодные руки скользили по ее телу. Энн заерзала, пытаясь увернуться от их касаний, попыталась вырваться.       — Сильный ушиб на ребрах, множественные гематомы...       — Полицию вызвали?       — Да, детектив Уолш уже в курсе.

***

      — Энн… Энн, ты меня слышишь? — раздался знакомый голос.        Она попыталась открыть глаза, но веки были тяжёлыми, будто свинцовыми. Пальцы не двигались. Даже дышать было трудно.             — Нужно сменить капельницу, — сказал кто-то другой.       Энн слышала обрывки, слова, которые не складывались в смысл.       Что с ней? Что случилось? Где её нашли?       — Вызовите Уолша. Немедленно, — третий голос она узнала — мистер Грин. Директор.       Шум. Разговоры. Шаги. Энн проваливалась в темноту, выныривала, снова падала не в силах зацепиться за реальность.

***

      Кап… кап… кап… — монотонно, равнодушно, как метроном, отсчитывающий время до его возвращения. Потом — белый, яркий, режущий глаза свет. Энн зажмурилась, застонала, попыталась отвернуться — голова отозвалась тупой, пульсирующей болью.       — Ты очнулась?       Энн медленно кивнула, чувствуя, с каким трудом дается каждое движение.       Тара сидела рядом с кроватью на стуле и держала в руках стакан с водой. Она смотрела на Энн покрасневшими, опухшими глазами. Энн знала: Тара сидела тут не один час, в ожидании, когда подруга очнется и она сможет спросить ее о том, что случилось и почему та выглядит так, будто ее вытащили из могилы.       Но не спрашивала. Потому что врачи сказали не давить. Потому что Энн и так сорвалась, когда в первый раз увидела Билли и Джейка, и билась в истерике, отползая в угол кровати, пока медсестра не вколола ей успокоительное, запретив тем навещать ее до полного выздоровления.       И всё же… почему она не рада? Почему внутри — пустота, а не облегчение?       Вспомнила.       Потому что он сказал: «Я буду наблюдать».       — Ты как? — нерешительно спросила Тара. — Тебе больно? Воды хочешь?       Энн лежала и смотрела в белый потолок, чувствуя, как капельница капает в вену: кап, кап, кап… как там, в подвале. Это сходство заставило её внутренности сжаться. Она поняла: теперь этот звук будет преследовать её везде. От него не спрятаться даже здесь, в безопасности.       — Нормально, — сказала она, ощутив, как натянулись связки, начавшие атрофироваться от безмолвия и криков. — Все нормально.       Тара не поверила. Это было видно по ее глазам, по тому, как она сжала губы и отвела взгляд. Но она не стала спрашивать. И Энн была благодарна за это. Потому что если бы Тара полезла с расспросами, она бы просто не выдержала.

***

      На третий день в палату вошел мужчина в неброском тёмно-синем костюме. Он показал значок, прикреплённый к ремню, и удостоверение в раскрытой ладони: детектив Уолш, Офис шерифа округа.       — Мисс Шоу, — он присел на стул, который Тара молча отодвинула к окну. — Мне нужно задать вам несколько вопросов. Я знаю, вы только что пришли в себя, поэтому, если устанете — скажите, сделаем перерыв.       Энн не ответила, разглядывая морщинку на простыне.       — Мисс Шоу, — он сделал паузу, давая ей время. — Вы были в розыске три недели. Ваше фото висело на каждом столбе в радиусе пяти миль. Я здесь, чтобы понять, что с вами случилось. Скажите, вы знаете, где вы находитесь? Помните свое имя?       — Меня зовут Энн Элизабет Шоу, — тихо сказала она.       — Хорошо, Энн, — детектив открыл блокнот. — Вы можете вспомнить, где вы были последние две недели?       — Я сбежала, — слова давались с трудом. — От учебы. От давления. Мне нужно было побыть одной.       — Вы направлялись куда-то конкретно?       — Нет. Я просто хотела уйти подальше отсюда.       — Вы перемещались пешком или попутках?       — Пешком.       — Вы с кем-то разговаривали по пути?       — Нет.       Детектив Уолш делал пометки, не поднимая головы.       — Что вы помните из последних дней перед тем, как вас нашли?       Энн замолчала. В горле пересохло. Она слышала, как капельница капает в вену — кап, кап, кап… — и этот звук мешал сосредоточиться, возвращал туда, откуда она хотела сбежать.       — Я… — она сглотнула. — Я проснулась на полу в каком-то заброшенном доме. Не помню, как туда попала.       — Рядом были дороги, вывески?       — Я не знаю. Я заблудилась. Всё было как в тумане.       — Энн, — он отложил ручку. — Ваше состояние не соответствует простому истощению от голода. Кто-то вас удерживал? Заставлял вас делать то, чего вы не хотели?       Она отрицательно покачала головой. Комок в горле увеличился, впитал в себя весь кислород.       — Мисс Шоу, я обязан спросить: вы принимали какие-либо наркотические вещества в этот период?       — Нет.       — Алкоголь?       — Нет.       — Хорошо. — Детектив Уолш перевел взгляд на ее руку, туда, где виднелся след от капельницы, которую ей поставили там, в подвале, и сделал новую пометку в блокноте. — Вы слышали чьи-то голоса? Кроме своих?       — Нет, — вновь солгала она.       — Вы уверены?       — Я была одна, — она посмотрела ему прямо в глаза. — Все это время.       Он помолчал. Положил блокнот на колено.       — Энн, я не пытаюсь вас поймать на лжи. Просто пытаюсь понять, есть ли сейчас человек, который представляет для вас угрозу. Если он существует, мы должны его найти, ведь пока он на свободе, под угрозой не только вы, но и другие люди. Вы понимаете это?       — Конечно.       О, да! Она понимала. Даже лучше, чем он мог представить.       — Как вы объясните синяки на вашем теле?       — Я сама… это я… я падала много раз. Ударилась.       Детектив Уолш медленно выдохнул, посмотрел на нее долгим, изучающим взглядом, но не стал давить.       — Хорошо, — сказал он, убирая блокнот во внутренний карман пиджака. — Я запишу, что на данный момент вы не готовы к разговору и отрицаете факт насилия со стороны третьих лиц.       Он достал визитную карточку и положил на прикроватную тумбочку, придавив краем стакана с водой.       — Это мой прямой номер. Если вы передумаете или вспомните что-то — звоните в любое время. Даже ночью.       Он встал, поправил пиджак, но в дверях остановился.       — Энн, я обязан вас предупредить. Если окажется, что вас удерживали против вашей воли, а вы препятствуете расследованию — это может иметь последствия. Как только врачи дадут добро на выписку, — он выдержал паузу, — я буду вынужден вызвать вас для официальной беседы в участок. Подумайте. Договорились?       — Да, но я… — Энн прочистила горло — сухое, сведённое спазмом. — Я просто сбежала. А теперь вернулась. Простите за беспокойство.       Детектив удовлетворенно кивнул собственным мыслям и вышел, тихо прикрыв за собой дверь.       Она сказала «простите».       Хотя не за что было извиняться.       Если только за то, что выжила. За то, что вернулась. За то, что заставила их искать ее — по лесам, по заброшенным домам, по всем местам, где ее не было. За то, что теперь они задают вопросы, на которые она не может дать ответов.       Она не сделала ничего плохого.       Но она выжила. И этим обрекла других.       Энн искренне верила, что если он вернется — это будет ее вина.

***

      На следующий день в палату вошла Лиза.       Энн услышала ее раньше, чем увидела: цокот каблуков по линолеуму, запах духов. А потом и сама мать появилась на пороге. С белыми розами в руках.       — Девочка моя, — выдохнула Лиза и бросилась к ней с объятиями.       Энн замерла. Сжалась. Потому что каждое прикосновение теперь было его. Каждая ласка — боль.       — Я так рада, что ты вернулась, — прошептала мать, отстраняясь ровно настолько, чтобы заглянуть в лицо дочери. — Так рада, детка. Ты даже не представляешь, что мы пережили.       — Что вы пережили? — тихо переспросила Энн.       Лиза не услышала.       — Ужасно выглядишь, — сказала она, садясь на стул и поправляя юбку. — Врачи говорят, ты быстро идешь на поправку. Истощение, обезвоживание… но ничего страшного. Ты молодая, восстановишься.       — Спасибо, — сказала Энн, глядя на розы, которые мать положила на тумбочку. — Красивые.       — Это от Майкла, — махнула рукой Лиза. — Он очень переживает. Мы оба переживаем. Ты же знаешь.       Энн кивнула. Хотя не знала. Майкл никогда не переживал. Он вообще не замечал ее существования.       Повисла пауза.       Лиза затеребила ремешок сумочки. Смотрела то на дочь, то в окно, то снова на дочь. Губы подрагивали, будто она никак не могла подобрать слова, которые нужно сказать в такой ситуации.        Наконец решилась.       — Детка, полиция… они задавали мне вопросы. Про тебя. Про… ну, про то, что могло произойти.       Энн смотрела на розы, с которых вот-вот должен был упасть лепесток. Ждала.       — Все улики указывали на то, что ты сбежала, — продолжила Лиза. — Ведь ты всегда была… сложным ребенком. Но побег из-за проблем с питанием? Это слишком, даже для тебя.       Энн почувствовала, как внутри, в том самом месте, где еще теплилась какая-то надежда, стало холодно. Очень холодно. Как в подвале, когда он выключал обогреватель и оставлял ее одну.       — Ты ведь понимаешь, о чем я? — Мать подалась вперед и понизила голос, будто они обсуждали что-то постыдное. — Люди будут спрашивать. Им нужно дать какое-то объяснение. Ты не можешь просто так взять и исчезнуть на несколько недель, а потом вернуться и делать вид, что ничего не случилось.       — Мам, — сказала Энн. — Я не хочу об этом говорить.       — Ладно, — Лиза тяжело вздохнула. — Завтра тебя перевезут в областную больницу. Я договорилась. Палата люкс, полное обследование и нормальное пита...       — Нет! — выкрикнула Энн. — Я останусь здесь, — продолжила она тише. — Пожалуйста, мам, я хочу остаться тут.       Лиза нахмурилась, а затем вдруг спросила:       — Это все из-за парня, да? Ты ушла, чтобы привлечь чье-то внимание? Чтобы Джейк переживал?       Энн смотрела на нее и не могла дышать. Мать сидела перед ней и даже не допускала мысль о том, что ее похитили. Что ее держали в подвале. Что она молилась о смерти!       Нет. Лиза неловко улыбалась и говорила о Джейке, будто ее исчезновение было глупым подростковым спектаклем.       — Что? Ты думаешь, я… — начала Энн и замолчала. Слова кончились. Внутри поднялась такая волна злости, что она боялась: если скажет ещё хоть слово — закричит, вывалив на нее всю правду. — Все было не так... Я...       — Я тебя не осуждаю, — Лиза поморщилась, будто Энн сказала что-то неприличное. — Просто говорю: у тебя всегда были проблемы с ответственностью. Ты не умела признавать свои ошибки. Ты всегда…       — Я не хотела привлекать внимание Джейка, — перебила Энн. Голос сорвался. Она больше не могла сдерживаться. — Мне вообще не нужно ничье внимание. Никогда не было нужно.       Воспоминание всплыло в голове так громко, что Энн едва смогла сдержать порыв прижать ладони к ушам.       «Сумма иска… — он свистнул, — впечатляет. В ней учтена и «моральная травма», и упущенная выгода».       — Ты даже не спросила, где я была, — сказала она. — Ты пришла сюда не потому, что волновалась. Ты пришла, потому что боялась, что я скажу что-то лишнее и опозорю тебя.       Лиза побледнела.       — Прекрати нести этот бред, — сказала мать.       — Можешь не волноваться, — Энн отвернулась к стене. Посмотрела на белый потолок, на белые стены, на белую простыню. Все белое. Как в подвале было все черное. Цвета разные, а чувства — одни и те же. — Я ушла, потому что устала и хотела побыть одна. Вот и все, —Энн закрыла глаза, чувствуя как наворачиваются слезы. — Можешь идти, мам. Я устала.       Лиза посидела еще несколько секунд, потом поднялась, поправила юбку и вновь застучала каблуками.       — Я люблю тебя, детка, — тихо сказала она, прежде чем переступить порог.       Энн не ответила.

***

      В медицинском крыле она провела еще несколько дней. Ела через силу, а вот пила много. Медсестра сказала, что обезвоживание прошло, но вес нужно набирать. Энн пыталась, несмотря на то, что каждый прием пищи был пыткой — желудок сжимался, тошнота подкатывала, она давилась каждым куском. Но ела. Потому что надо. Потому что если она умрет — он выиграет. А она не хотела, чтобы он выигрывал. Она хотела, чтобы он сгнил в аду. Чтобы его посадили. Или убили. Или он сдох сам. Ей было все равно.       На пятый день она начала вставать. Сначала с помощью Тары. Потом сама, держась за стену. Ноги дрожали, голова кружилась, но уже могла ходить по коридору. Тело восстанавливалось быстрее, чем голова. Голова была сломана и Энн не знала, починится ли она когда-нибудь.       Вечером шестого дня она сидела на кровати, поджав колени к груди, и смотрела в окно. Закат уже окрасил небо в розово-оранжевые тона, а деревья во дворе начинали терять очертания.       Наблюдение было прервано внезапным грохотом. В коридоре что-то рухнуло и разбилось. Энн вздрогнула, сердце ухнуло в ледяную яму под ребрами, а затем подскочило к горлу. Она вжалась спиной в спинку кровати, сжалась, замерла.       «Он здесь. Он пришел. Заберет».       И вдруг писк. Энн прислушалась. Сердце все еще колотилось, но паника начала отступать, сменяясь недоумением. Писк повторился, а затем в дверном проеме появилось маленькое, рыжее существо.       Котенок. Крошечный, чуть больше ладони. Шерсть топорщилась в разные стороны, придавая ему вид одуванчика. Он волочил пробку по линолеуму, спотыкался, падал на бок, вставал, отряхивался и снова хватал добычу. Пробка выскальзывала, откатывалась в сторону, он бежал за ней, ловил, хватал зубами и продолжал бежать, врезаясь во все подряд.       Энн смотрела на него и не могла пошевелиться.       Котенок же докатил пробку до ножки ее кровати, со всего размаха врезался в металл, пискнул от обиды, сел на пол и поднял глаза. Моргнул. Чихнул. Потом снова схватил пробку и начал катать ее по полу кругами, нарезая восьмерки вокруг ее тапок.       И Энн смотрела, как он это делает, и вдруг поняла.       Шоу.       Котенка зовут Шоу.       Внутри все оборвалось.       «Кажется, тебя решили заменить более покладистым созданием, которое мурлычет, когда его гладят».       Неужели это правда?       Неужели ее место занял рыжий комок шерсти?       Энн смотрела на животное и не могла отвести взгляд. Потому что в его желтых, глупых глазах она видела приговор: ты больше не нужна. Даже твое имя теперь принадлежит не тебе, а коту, которого кто-то подобрал в лесу, пока ты лежала в подвале.       Котенок подкатил пробку к ее тапку, замер, наклонил голову, принюхался, царапнул, а затем зашипел, отскочил и снова напал на тапок.       Вдруг снова шум. Шаги. Скрип половиц. Секунда, две, три и как по заказу на пороге появился запыхавшийся Кейд.       Кейд.       Кейд Рид. Парень с растрепанным волосами, длинными ресницами и едва заметными веснушками на носу.       Кейд.        Никакого монстра. Просто он. Кейд Рид. Тот, чье лицо она представляла в темноте подвала. Чьи губы она целовала в своих фантазиях. Чье имя шептала, кончая. И чье имя выдохнула, теряя сознание.       Он посмотрел на котенка. Потом на нее, а затем ровно произнес:       — Привет.       Одно слово. Одно-единственное, короткое слово, которое не стоило ему ровно ничего. «Привет» — как будто он видел ее вчера . Как будто она не пропадала на несколько недель. Как будто не лежала в подвале, не кричала, не молила о помощи. Как будто ничего не случилось. Как будто она для него — пустое место. Серая Энн, которую он не замечал, проходя мимо.       Энн смотрела на него, неотрывно, забывая моргать и слыша в голове эхо его «привет», которое разбило вдребезги все, что она выстроила в своей голове за недели плена.       Там, в подвале, он был ее спасением, светом, ее причиной не сдаваться. А теперь смотрел на нее так, словно она часть интерьера.       А чего ты ожидала?       Она вспомнила, как он проходил мимо в коридорах — никогда не оборачивался, не задерживал взгляд, не замедлял шаг, когда она была рядом. Как он сидел в библиотеке, уткнувшись в книгу, и не поднимал головы, когда она входила. Как они ни разу не поговорили — ни разу за все годы. Она сама придумала его образ. Сама влюбилась в картинку. Сама сделала его своим спасителем. А он даже не знал об этом. Ему было все равно.       Кейд подошел ближе, наклонился, попытался поймать котёнка. Шоу увернулся, пробежал у него между ног, юркнул под кровать, выскочил с другой стороны и снова схватил пробку.       Кейд вздохнул.       — Шоу, — тихо позвал он. — Я же все равно поймаю тебя.       Котенок не обратил внимания, продолжая носиться между кроватей. А Энн передёрнула плечами — не понимая, отчего вдруг стало холодно.       Кейд перевел взгляд на нее.       — Прости, — сказал он. — Он разбудил тебя?       — Ты… — начала она и замолкла.       Ей хотелось закричать: «Я так рада тебя видеть! Ты в опасности! Держись от меня подальше! Прости меня, Кейд! »       Она не знала. Смотрела на него и чувствовала вину.       — Его зовут Шоу, — только и смогла выдавить Энн.       Кейд кивнул.       — Почему его назвали… так?       Кейд помолчал. Посмотрел на котенка, потом снова на нее.       — Не знаю... Его нашли, когда искали тебя, — ответил он. — Наверно, поэтому другое имя не пришло в голову.       Энн сглотнула.       — Оставь его. Он мне не мешает.       — Уверена?       — Да. Не хочу оставаться одна.       — Ладно.       Кейд кивнул, сделал шаг назад. Удерживал её взгляд ровно столько, сколько позволяли приличия — ни секундой больше, ни секундой меньше. Идеальная пауза. Идеальное расстояние. Идеальный парень, который оказался тут случайно.       — Выздоравливай, — тихо сказал он, а затем развернулся и вышел.       Далеко не ушел. Оказавшись в коридоре, прислонился спиной к стене и закрыл глаза. Выдохнул — медленно, через сжатые губы, едва сдерживая дрожь, которая поднималась откуда-то из глубины, из того самого места, где он прятал все, что не имел права показывать на людях.       Руки тряслись от возбуждения.       Она здесь. Она жива. Она смотрела на него. Будь он проклят, разговаривала!       Она просто не знает!       А я знаю.       Как пахнет ее кожа, как бьется сердце и то, как она шепчет мое имя в бреду.       — Ты моя, — прошептал он одними губами и поднес кулак ко рту, чтобы не рассмеяться вслух.       Вот так номер. И коту понравилась.       Да что говорить — даже Нико покраснел, когда по интернету расползлись слухи о возвращении беглянки. Казалось бы, должен был выдохнуть, обрадоваться, что она вообще жива. Но нет же! Покраснел, а потом выбежал, словно Кейд поимел ласточку у него на глазах. Определенный перебор с эмоциями. Да такой, что гляди начнет дежурить у ее комнаты.       Проблема — не то слово.       Учитывая, что Кейд сам планировал это делать.       Он отнял кулак от губ и посмотрел на свои пальцы. Вспомнил, как гладил ее по голове. И не только. А затем беззвучно усмехнулся, задавшись вопросом о том, как ласточка отреагировала, если бы он не ушел, а предложил потрахаться на больничной койке.        Улыбнулась бы? Заплакала? Или просто смотрела бы на него теми же пустыми глазами, не веря, что он и монстр в подвале имеют одно лицо.       Наверняка второе.       Черт!        Кейд внезапно разозлился на рыжий комок шерсти. В мыслях даже возникло желание вернуться, схватить пушистика за шкирку и вышвырнуть в окно, а затем расспросить любимую, какого черта она позволила коту остаться, в то время как ему пришлось уйти.       Ну вот. Так разозлился, что прикусил щеку изнутри, наткнувшись на старый шрам.       Хотя везде свои плюсы. Боль принесла воспоминания недавнего подвального прошлого. Уголок рта вновь приподнялся вверх — точно так же, как тогда, когда Энн спросила его об имени дурацкого кота, которого он полчаса загонял в медицинское крыло.       К счастью, она не заметила мелькнувшего алчного блеска в его глазах. Кейд привык искать встреч с ней, но делал это втайне. А теперь, надо же, ласточка сама протянула ему подарочек: свои страхи, свои пальчики, дрожащие на простыне, и жадную до внимания искорку во взгляде.       «Не хочу оставаться одна».       Она сказала это ему. Ему! Не Таре, не психологу, не детективу. Ему. Кейду. Тому, кто стал причиной всех ее бед.       — Ты даже не представляешь, как я не хочу оставлять тебя одну… — прошептал он одними губами.       Он не знал, что скажет ей в следующий раз. Не знал, как долго сможет держать маску. Не знал, что будет, когда она догадается. Но зато был уверен— она никуда не денется. Он не позволит.       Кейд оттолкнулся от стены, поправил воротник рубашки, сунул руки в карманы и пошел по коридору, насвистывая себе под нос.       Его ласточка.       Его Шоу.       Его.       Всегда его.