Часть 30-2

      Неспешно подойдя к Энн, он сел рядом, аккуратно наклонил голову и нащупал ее губы своими.       В тот момент, пока Кейд был на пике своих чувств, ласточка начала с каким-то почти маниакальным упрямством изображать сохраненное самообладание. Ее челюсти свело так сильно, что в висках пульсировала тупая боль, ладони скользили по холодной поверхности стены, а затылок вжимался в угол с инфантильной надеждой исчезнуть физически.       Нет. Только не сейчас.       Монстр втянул воздух сквозь зубы. Звук получился коротким, надорванным, почти звериным; в нем не осталось ничего человечески сдержанного, ничего от того тихого парня, за чье спокойствие Энн цеплялась как за доказательство собственной вменяемости.       В следующую секунду ее дернули вниз. Тело ударилось о поверхность, дыхание мгновенно сорвалось, а окружающий мир схлопнулся в перегруженную сенсорную вспышку — вязкий шум крови в ушах и ощущение чужого присутствия настолько близко, что организм переставал воспринимать его как отдельного человека.       Энн замешкалась лишь на долю секунды — выдохнула что-то бессвязное, скорее похожее на рефлекторную попытку затормозить происходящее, чем на настоящее сопротивление, — однако он даже не ослабил хватку. Только чуть сильнее сжал пальцы, удерживая ее рядом. Затем едва ощутимо прикусил край ее губы и лишь спустя вязкую паузу, в течение которой их дыхание окончательно смешалось в один рваный ритм, медленно провел языком по поврежденной коже и все-таки отстранился.       Сердце Энн колотилось с такой силой, будто пыталось разорваться, а мышцы подрагивали остаточным напряжением — не столько физическим, сколько нервным.       Она судорожно нашарила пальцами что-то мягкое и только спустя секунду поняла, что это его толстовка, небрежно сброшенная на пол раньше. Она натянула ее на плечи, кутаясь в плотную ткань. Защитный механизм. Жалкая попытка снова стать собой.       Монстр. Кейд. Кейд — монстр?       Мысли путались, и чем сильнее она пыталась развести эти образы, тем чудовищнее становилось осознание того, насколько глубоко они уже успели срастись.       Кейд мысленно хмыкнул. Трогательно. Болезненно наивно.       Для него ее попытка срочно завернуться в толстовку выглядела так, будто несколько слоев ткани действительно способны восстановить границы, давно разрушенные между ними. Мол, если натянуть на плечи чужую вещь, можно вернуть себе достоинство и самоконтроль.       Глупая девочка.       Ее «гордость» начала разрушаться еще в подвале — медленно, с каждым приступом паники, когда страх трансформировался во что-то куда более глубокое.       И теперь ласточка продолжала отчаянно цепляться за нормальность: поправить одежду, отвести взгляд. Сделать вид, будто произошедшее еще можно отделить от себя.       Будто несколько минут назад ее голос не срывался на хрип от перегрузки ощущений, а тело не дрожало в его руках от потребности в близости. Словно она все еще способна провести между ними четкую моральную границу.       Кейд смотрел на нее молча, разрываясь между желанием встряхнуть ее и прижать к себе еще ближе. Его злило, насколько отчаянно она пыталась спасти остатки себя уже после того, как позволила ему увидеть себя настоящую.       В отличие от ласточки, он выстроил внутри себя удобную концепцию происходящего и теперь цеплялся за нее, чтобы не захлебнуться чувством вины. В его версии Энн сама вошла в темноту, открыла дверь и позволила страху перерасти в зависимость. История получалась удивительно удобной — очищенной от наиболее уродливых деталей и необходимости вспоминать, кто именно неделями выслеживал ее, ждал под окнами, изучал маршруты, маниакально подстраивал обстоятельства так, чтобы однажды она действительно перестала сопротивляться.       Сегодня он не караулил ее в саду и не выбирал момент. Нет. Она сама щелкнула замком, позволила ему войти и не позвала на помощь, когда все стало окончательно реальным.       Что ж, это можно было бы назвать романтичным, если отбросить психопатологическую суть происходящего.       Оставалось лишь дождаться, когда она перестанет дрожать и наконец произнесет вслух то, что уже давно существовало между ними в полуоформленном, невротическом состоянии. Черт, как же сильно он ненавидел себя за то, насколько этого ждал.       А все потому что в глубине души прекрасно понимал, что человек, способный испытывать настолько болезненное счастье от одного признания напуганной девушки, уже давно пересек все возможные границы.        Любил. Да. Можно называть это как угодно — одержимостью, болезнью, психозом. Но какая, к черту, разница, если внутри все горело так, что он едва дышал? Сегодня она сказала то, ради чего он годами разлагался заживо, наблюдая за ней из тени, задыхаясь от невозможности прикоснуться. И теперь эта лихорадка под ребрами стала почти невыносимой — от того, что он не знал, куда деть это количество облегчения.       «Я хотела Кейда с мешком на голове».       Можно ли окончательно деформировать психику, если она и без того давно работает искаженно? Прежде Кейду казалось, что предельная точка уже была достигнута. Он искренне считал, что после того, как начинаешь измерять собственное эмоциональное состояние реакциями напуганной девочки — дна просто не существует.       Ошибка. Чем больше Энн открывалась перед ним, тем сильнее он терял остатки способности объективно воспринимать происходящее. И все, что еще недавно казалось чудовищным, переходило в категорию допустимого.       Иронично.       Раньше в нем действительно жило что-то похожее на преданность. Жалкое, почти унизительное существование человека, привыкшего любить молча и безответно. А теперь эта версия его личности умирала. Слишком долго сидевший на цепи зверь, внезапно почувствовал вкус взаимности и уже не мог вернуться в прежнее состояние.       Это вызывало тремор рук, потому что жажда абсолютной власти над ней за последние недели выросла до чудовищных масштабов. Естественно, не ради примитивного мужского самоутверждения, которым обычно оправдывают подобные вещи жалкие, эмоционально недоразвитые ублюдки.       Ха! Ну какая пошлая, дешевая чушь. Если бы Кейду требовалось просто красивое тело, он бы давно нашел ему замену.       Энн изначально была выбрана не случайно. Проблема заключалась именно в ней самой. В ее несовременной внутренней чистоте, которую она даже не осознавала в себе. В нелепой способности оставаться живой среди людей, давно привыкших существовать в режиме морального разложения. В ее упрямстве и в том, как она продолжала цепляться за человечность даже после всего, что он с ней сделал.       Ласточка была святой, и именно поэтому он так одержимо пачкал ее собой, пытаясь придать ей новую ценность. Сделать настолько искалеченной, связанной с ним, чтобы однажды весь остальной мир действительно перестал ей подходить.       Чтобы ее понимал только он. Чтобы после него никто больше не смог к ней прикоснуться так, чтобы она не почувствовала его.       Да, Кейд слишком хорошо понимал, что подобные чувства не проходят. Такое случается один раз.       Один человек. Одна психическая катастрофа, после которой личность уже никогда не возвращается в исходное состояние.       Он знал: даже через годы Энн останется в его сердце в том же объеме. И если однажды он действительно захочет освободиться от этого чувства, единственным способом станет физическое уничтожение носителя.       Ее. Или себя.       Причем второй вариант казался значительно реалистичнее.       Иногда Кейд ловил себя на почти абсурдной мысли: если бы Энн однажды приставила нож к его горлу и потребовала исчезнуть, он, вероятно, действительно позволил бы ей это сделать. Не из благородства, естественно, а потому что ее желания для него давно приобрели статус чего-то близкого к религиозному императиву.       Он готов был выполнить почти любой каприз. Ну разумеется, кроме жалких, бессмысленных просьб отпустить ее, забыть, оставить в покое. На такое он уже не был способен.       Еще бы. Он ревновал ее даже к чертовому коту. К пушистому существу, которое ласточка неизменно гладила по голове, стоило тому оказаться рядом. Однажды Кейд даже поймал себя на том, что несколько минут наблюдает исключительно за ее пальцами — за тем, как мягко они перебирают шерсть, как меняется выражение ее лица в эти секунды, как в голосе появляется тепло, которого он никогда не слышал, обращенным к себе.       Да… степень собственной эмоциональной деградации начинала пугать даже самого Кейда.       Он ведь мог быть великодушным... Если она перестанет вырываться, он, возможно, позволит ей оставить кусок прежней жизни. Тару. Билли. Эту ее дурацкую учебу.       Разве это любовь?       Наверно.       А что еще ему с этим делать? У него самого-то давно ничего не осталось. Ни внутреннего пространства. Ни будущего, которое он мог бы представить без нее.       Психопатия в ее наиболее функциональной форме всегда выглядит не как хаотичное безумие, а как идеально рационализированная патология. Потому что у самого Кейда давно не осталось ничего нормального. Ни прошлого, к которому хотелось бы вернуться, ни будущего, которое он был способен представить без нее. Ни даже внутреннего пространства, свободного от Энн хотя бы несколько минут подряд.       Она присутствовала везде: в бессоннице, в навязчивых мыслях, в каждом нервном срыве. В любом предмете, случайно напоминающем о ней запахом, цветом или интонацией чужого голоса.       И, если быть до конца честным с самим собой, вся его мнимая «щедрость» была не благородством, а запоздалым признанием очевидного факта: уничтожить Энн полностью у него все равно никогда не получится.       Как бы глубоко он ни вгрызался в ее психику, тщательно ломая границы, в ласточке все равно останется нечто, до чего он не сможет дотянуться.       Ее личная, никому не нужная правота, за которую она продолжала цепляться. Дурацкое чувство собственного достоинства, неуместное в человеке, которого неделями методично вытаскивали из самого себя.       Возможно, именно это и удерживало остатки его любви от окончательного превращения в банальное уничтожение. Он не просто хотел обладать Энн — ему было жизненно необходимо, чтобы внутри нее продолжало существовать что-то отдельное, независимое, способное сопротивляться ему. Потому что любил он не пустую оболочку и не сломанное существо, полностью утратившее собственную волю. Нет. Его сводила с ума именно Энн — со всем этим нелепым чувством собственного достоинства, раздражающим упрямством, способностью продолжать злиться на него даже тогда, когда психика уже трещала по швам.       Конечно, ему хотелось увидеть то, как эта граница рушится. Но парадокс заключался в том, что именно невозможность этого и удерживала его рядом. Если бы Энн действительно сломалась до конца — превратилась в послушную, эмоционально выжженную тень, — он, вероятно, потерял бы к происходящему значительную часть своего интереса.       Черт, порой ему даже думалось, что весь их кошмар держится только на этом вечном разрыве: он хотел задушить ее своей волей, но именно тот кусок Энн, который не поддавался удушью, и делал ее единственной на свете.       И потому, когда он заметил, как она прижала к себе его толстовку, закрываясь, ему даже не захотелось ее останавливать. Он сросся с ее отказом, ведь тот стал частью их игры. И теперь без этого ее «нет» его собственное «да» казалось бы пустым звуком.       Он отполз чуть назад, нащупал плед, свисавший с кровати, и, вернувшись к съежившейся девчонке, положил его ей в ноги.       — Да, накинь, — бросил он. — Не хватало еще, чтобы ты околела.       Судя по выражению лица, Энн интерпретировала его жест не как попытку смягчить происходящее, а как очередную форму издевательства. Ее пальцы мгновенно вцепились в ткань толстовки, и на секунду Кейду даже показалось, что еще немного — и она либо начнет душить этой тканью себя, либо попытается задушить его.       Мысль вышла настолько абсурдной, что стало смешно. Какая же она все-таки бешеная.       Он медленно прикусил щеку изнутри, удерживая рвущийся наружу смех. Энн терпеть не могла его ухмылку — он это знал абсолютно точно. Каждый раз, стоило уголку губ дернуться вверх в самый неподходящий момент, ее взгляд мгновенно становился еще более злым, будто сама возможность того, что ему может быть весело рядом с ней, воспринималась ею как отдельная форма психологического насилия.       И, возможно, так оно и было. Потому что умиление, которое она в нем вызывала, давно приобрело нездоровую форму.       Энн откатилась еще дальше, хаотично сминая под собой одежду и пытаясь увеличить дистанцию. Кейд машинально подался следом и почти сразу мысленно обозвал себя конченым идиотом. Нормальные люди не смотрят на напуганную девушку с теплым внутренним ощущением, от которого под ребрами становится почти физически горячо.       Он медленно опустился на четвереньки, двигаясь к ней, и прежде чем успел подумать, что делает, с его губ сорвалось тихое, подозрительно ласковое:       — Чш-чш-ш…       Энн вжалась спиной в стену, попыталась отползти вбок — он накрыл ее ногу своей, придавил. Она забилась, но он уже навис сверху, перехватывая ее запястья.       — Отвали! — дергаясь, выкрикнула она.       Он сильнее сжал, перевернул ее лицом вниз, припечатал ладонью между лопаток и, намотав ее волосы на кулак, запрокинул ей голову:       — Сладенькая моя, не строй из себя недотрогу.       Она забилась, глухо ударившись затылком о плинтус, заскребла ногтями по полу.       — Отпусти…       — Нет.       — Мне неприятно! — выдавила она, когда он согнул ее ноги в коленях и развел бедра шире.       Колени прижались к ключицам. Его влажное, с гортанным присвистом дыхание обжигало скулу. За секунду до того, как его рот двинулся к ее губам, она отвернула голову, вновь зажмурилась.       Он зажал ее ноги по бокам от своего корпуса и медленно двинул бедрами. Энн вздрогнула, закусила губу, чтобы не заплакать, когда головка скользнула по ее промежности, зацепила влажную впадину, надавила на клитор, а затем скользнула внутрь.       — Отстань! — крикнула она, но голос сел на полуслове, превратился в хрип. — Ты уже брал меня! Чего тебе еще?       Кейд внутренне усмехнулся. «Брал». Сладкое слово. Она думала, что секс — это про ее тело. Глупая. Секс был про ее голову. И он только начал туда залезать.       Он отрицательно качнул головой и потерся щекой о ее шею. Энн ахнула, когда он навалился всем весом. На секунду вывернула руку из его захвата, влепила ладонями в его плечи, попробовала отстраниться — и в эту секунду ее отчаяния он поймал ее губы.       Всасывающее, глубокое движение. Она рефлекторно сложила рот трубочкой, когда он кончиком языка прошелся по середине, защекотал небо, отвлекая от паники так искусно, что она забыла укусить.       Оторвавшись от ее губ, он сел на пятки, развел колени шире и двинул тазом вперед, напоминая, что она под ним.       — Я не хочу, — выдохнула она, и он пресек ее новую попытку ударить.       — Ты удивительная, детка, — шепнул он. — Я люблю тебя.       Он провел языком по ключице, слизав горьковато-соленый след. И снова опустился ниже.       — Интересно, как быстро ты применила бы свой рот по назначению, если бы осталась наедине с Ридом?       Энн мотнула головой, издала жалобный, сорванный стон.       — Ублюдок, — выдавила она сквозь зубы.       Он сглотнул, припал к ее груди и надавил языком на сосок. Тем временем его пальцы раздвинули влажные складки, собрали липкую влагу. Энн залилась краской до самых ушей, а Кейд выдохнул с насмешливым удивлением и перед тем как вновь заговорить вопросительно протянул мычание.       — Моя маленькая лгунья.       Энн гневно скривилась, затем качнулась, сцепила лодыжки у него за спиной, выгнулась навстречу так резко, что их носы столкнулись.       Он перестал дышать.       — Там влажно не из-за тебя, — прошептала она ему прямо в губы, — а от мыслей о нем.       Одной секунды его остолбенения хватило. Она вырвала руки из его захвата и вцепилась ногтями в мешок, дернула, заставляя запрокинуть голову.       Кейд распахнул глаза. Рот открылся — беззвучно, судорожно. Член налился кровью так быстро, что заныли паховые мышцы. Энн напрягла бедра, двинулась — и головка выскользнула, замерев на грани.       Она не хотела повторения того дурмана, но внутренний голос шептал: если бы это был Кейд… если бы он…       Она впилась в его губы, ладонью провела по его плечу, спустилась на грудь, скользнула по животу, обвела напряженные полосы пресса.       — Нравится воровать то, что не принадлежит тебе? — выдохнула она, обольстительно, с ядом. — Ты ведь знаешь, что я представляю его, когда ты внутри?       Кейд скривился от удовольствия и нехватки воздуха. Наглая девчонка так настырно терлась о его ствол, что он едва не кончил от одного трения.              — Обо мне ты тоже думала, — прорычал он.       — Но не потому, что хотела.       Энн запрокинула его голову еще выше, сквозь мешок сжимая волосы на затылке. Второй рукой обхватила основание его члена — сжала, не давая войти.       Кейд не знал, куда смотреть — на ее пальцы, стискивающие его так, что темнело в глазах, или на ту тонкую, как лед, грань, по которой они шли.       — Ты сама сказала, — процедил он медленно, чеканя каждое слово, — что не нужна никому, кроме меня.       Энн замерла.       — Ты правда веришь, — продолжил он, — что он захочет такую? Грязную. Использованную, поломанную. Ту, что кончает от того, что ее трахает кто-то другой, а представляет его?       В следующую секунду Кейд получил звонкую пощечину. Энн скрипнула зубами, а он погладил ее бедра, чуть сжал, успокаивая, — и с сожалением добавил:       — Твой Кейд — лишь вымысел, заставляющий тебя мокнуть для меня.       Она хотела возразить, но слова застряли в горле.       — Ты должна произнести это, — шепнул он, наклонившись к ее губам так близко, что они почти соприкоснулись.       — Нет... Это не так.       — Тогда почему ты все время пытаешься сделать меня им? Почему не можешь просто ненавидеть ?       Пауза.       — Скажи...       — Что?       — Правду.       Правду... Какую? Ту, что с самого начала она двигалась только туда, куда ее незаметно подталкивали? Или что каждая «случайность», разговор или встреча постепенно складывались в чужую продуманную конструкцию, внутри которой она все это время принимала навязанные решения за собственные.       Даже Кейд.       Нет.       Особенно Кейд.        Энн ведь не раз задавалась вопросом, почему монстр угрожал его смертью, но все же не уничтожал саму возможность этой привязанности так же яростно, как контролировал все остальное.       И вот теперь оказалось, что ответ чудовищно прост.       А может быть тогда и любви во всем этом никогда не было?       Что, если все это время ублюдка банально возбуждала власть — возможность сталкивать людей, управлять чувствами, наблюдать, как жертва постепенно теряет способность отличать собственные желания от навязанных?       — Господи… — выдохнула Энн почти потерянно. — Да ты ведь… ты ведь просто больной психопат… Я... Я ничего тебе не скажу.       — Тогда продолжим.       Кейд зажмурился и медленно, по сантиметру, вошел глубже.       — Нет! — Энн обвила его руками и ногами, прижимаясь вплотную, не давая войти глубже.       Он положил подбородок ей на плечо.       — У меня нет выбора, ласточка, — сказал он. — Ты должна произнести это.       Он сместил ладони на талию, на выдохе толкнулся глубже. Инстинктивно, спасаясь от боли, Энн напрягла ноги и руки, подтянулась всем телом вверх.       — Ну же.       Она снова нашла угол, от которого по передней стенке ее влагалища пошло тепло. Чуть глубже — и острые импульсы побежали по низу живота, по бедрам, по позвоночнику.       — Признай, — выдохнул он ей прямо в ухо, и от этой близости по спине Энн мгновенно прокатилась волна напряжения. — Сделай это, ласточка.       Нет. Не говори этого. Не смей.       Энн зажмурилась, чувствуя, как все болезненно сжимается от самой возможности того, что он действительно понимает происходящее лучше нее самой. Потому что в его словах было слишком много правды, от которой психика все это время пыталась защищаться через отрицание и самообман.       — Заткнись, — хрипло выдохнула она.       Слишком тихо. Слишком поздно.       — М-м… — протянул он. — И как именно ты планируешь меня заткнуть?       Он опять делал это. Превращал любую попытку сопротивления во что-то интимное. Энн отвернула голову, но пространство между ними оставалось слишком тесным.       Монстр. Это монстр. Не Кейд. Не смей путать их снова.       Но проблема заключалась в том, что сколько бы она ни пыталась мысленно развести эти образы, разум по-прежнему воспринимал едино.       — Тебе нравится... — выдохнула Энн с трудом, — понимать, что перед ним я бы сама раздвинула ноги?       Энн почувствовала, как под ее кожей мгновенно вспыхнуло что-то похожее на паническое торжество. Будто ей наконец удалось ранить его в ответ — добраться до той части, которую он так тщательно прятал под своей спокойной, выверенной жестокостью.       Монстр замер.       Вот так. Пусть ему тоже будет больно.       Однако уже в следующее мгновение он медленно сжал рукой ее лицо, и Энн почти сразу поняла: ошиблась.       — Ты раздвинула их и передо мной, ласточка, — произнес он спокойно. Почти мягко. — Дважды.       Мир словно споткнулся. Энн перестала дышать, а Кейд поймал себя на унизительном желании кончить от того, как она судорожно хватала воздух между фразами и того, как дрожали ее бедра, стоило ему войти чуть глубже.       Ее глаза широко распахнулись.       — Не смей делать вид, будто это одно и то же. Ты манипулировал мной.       — Нет, — он медленно провел большим пальцем по ее нижней губе. — Не сегодня.       Желудок Энн болезненно сжался. Потому что хуже прямого насилия была только одна вещь — момент, когда психика начинает подозревать, что часть произошедшего действительно была добровольной.       — Выкинь своего Рида из головы.       Она судорожно втянула воздух, ощущая оцепенение, при котором отсекаются эмоции и возводится стена, не позволяющая мысли дойти до логического завершения.       — Нет, — ответила она слишком быстро, почти агрессивно, будто сама скорость реакции могла доказать искренность отрицания. — Иначе чем ты будешь заниматься? Кому станешь доказывать, что способен быть лучше него?       Он медленно наклонился к ее лицу, и Энн ощутила прикосновение его дыхания к коже, отчего внутри поднялась паника, смешанная с тем унизительным физиологическим откликом, который тело все еще продолжало выдавать вопреки ужасу.       — А я и не лучше.       Пожалуйста. Не продолжай.       Она знала, куда именно он ведет разговор, и именно поэтому страх становился невыносимым.       Он делал это специально. Не признавался. Нет. Он был слишком умен для прямых признаний. Прямой ответ дал бы ей возможность либо принять правду, либо отвергнуть ее окончательно. Но монстру требовалось не это. Он методично подталкивал ее к осознанию самостоятельно — так, чтобы однажды мысль уже невозможно было вытеснить обратно. Чтобы она сама дошла до нее. Сама произнесла, разрушив последнюю внутреннюю перегородку.       — Ты… — голос Энн надломился. Она попыталась отвести взгляд, но не смогла. — Никто никогда не будет лучше него.       Кейд обескураженно замер, явно не подготовленный к тому, насколько сильно ее слова ударят по нему физически. Несколько секунд он только тяжело дышал, медленно пережевывая щёку изнутри — старая привычка, появлявшаяся в моменты, когда контроль над эмоциями начинал опасно трещать.       Кажется, мозг в этот момент окончательно отказался работать.       Потому что вместо чего-то осмысленного он вдруг резко подался вперёд и буквально врезался в ее рот своим.       Энн вскрикнула от неожиданности. Зубы неприятно стукнулись, а сам поцелуй вышел каким-то хаотичным — совсем не похожим на привычную, пугающе выверенную сдержанность Кейда.       — Господи, Энн… ты правда до сих пор думаешь, что любила кого-то другого?       — Прекрати!       Он не остановился, ощущая приближение жизненно важного момента. Ему нужен был полноценный эмоциональный коллапс — предел внутреннего напряжения, после которого Энн перестает удерживать защиту и наконец выкрикнет правду раньше, чем успеет испугаться собственных слов.       — Ты просто взяла меня и вырезала все, что тебе не нравилось....Оставила себе только те части, рядом с которыми могла не бояться саму себя.       Воздух застрял в легких.       Нет. Нет. Нет.       Разум попытался немедленно вытеснить услышанное, но слова уже успели проникнуть слишком глубоко.       Ее Кейд действительно никогда не делал ничего напрямую. Он существовал в ее голове через догадки, полутона, недосказанность, через то, что она сама достраивала вокруг него — спокойствие, безопасность, мягкость, эмоциональную сдержанность.       Где заканчивался настоящий Кейд? Существовал ли тот человек, которого она любила, вне ее собственной потребности создать кого-то, кто смог бы уравновесить ужас происходящего?       Энн внезапно поняла, что больше не знает ответа.       Ослабив хватку рук, она позволила ему войти глубже на пару сантиметров, а затем неожиданно для себя кончила снова, наполнив комнату протяжным стоном.       Он кончил следом — с тихим, жалобным стоном, который не планировал издавать.       Тишина.       А потом ...       — Кейд... ты...       Он моргнул, встал на колени. Рука медленно поднялась к затылку. Пальцы нащупали узел, дернули, и мешок пополз вверх. Ткань открыла подбородок, губы, шрамы в уголках рта.       Глаза, в которые она смотрела в библиотеке. И которые представляла в темноте подвала, когда он делал ей больно.       Все рухнуло.       Энн перестала дышать. Грудная клетка замерла — ни вдоха, ни выдоха, только пустота, которая разрасталась откуда-то изнутри, заполняя всё пространство.       Она смотрела на того, кто сидел напротив нее в библиотеке и опускал взгляд, когда она входила. На того, кто держал ее в подвале, зажимал ей рот ладонью и шептал о любви, пока она мысленно молила о смерти.       Они были одним человеком. Всегда.       Оттолкнув его, она согнулась пополам. Желудок болезненно скрутило, к горлу подкатила тошнота, а по коже прокатилась такая волна жара, что Энн начало казаться, будто она сейчас взорвется.       Нет.       Нет-нет-нет.        Личность рассыпалась на несовместимые фрагменты, которые больше невозможно было удерживать вместе без боли. Потому что свет, к которому она тянулась в попытке выжить, оказался тьмой, от которой она хотела спастись любой ценой. И теперь мозг судорожно пытался выполнить невозможное — одновременно сохранить обе версии реальности, не разрушившись окончательно под тяжестью противоречия.       — Нет… — звук вышел надломленным. — Нет, пожалуйста… пожалуйста, нет…       — Я все время был рядом, ласточка...       Энн медленно протянула руку, коснулась его лица, провела кончиками пальцев по скуле, по брови, выше — зарылась в его волосы. Вжалась сильнее, будто пыталась убедиться, что это не галлюцинация, что он реален, что это правда.       Задержав дыхание, он прикрыл глаза, позволяя ей убедиться в правдивости реальности и чувствуя, как свело грудную клетку.       Вот только Энн до последнего сохраняла надежду, что в момент разоблачения все обязательно окажется ошибкой — дурным совпадением, галлюцинацией, игрой психики, истощенной эмоциональным перенапряжением. Что стоит ей дотронуться до его лица — и мир вернется в привычные границы. Но кожа под пальцами оставалась теплой.       Тогда ее кулаки врезались ему в грудь. Слабо, беспорядочно, не причиняя боли.       — Ты не мог… ты не мог… — она уже не понимала, что именно пытается отрицать. Его личность? Собственные чувства? Тот факт, что все это время её тянуло к одному и тому же человеку? — Господи, я ненавижу тебя… ненавижу…       Она закричала. Хриплым, рваным звуком, вырвавшимся откуда-то из самого дна, из того места, где несколько месяцев назад умерла ее вера в то, что мир не состоит из монстров.       Все это время внутри нее существовал огромный, напряженный пласт ужаса, удерживаемый исключительно за счет отрицания, и теперь, когда отрицание наконец рухнуло, организм просто перестал справляться с объемом накопленного психического напряжения. Энн сама не понимала, что именно делает: била его, хватала, толкала, снова тянулась пальцами к его лицу, словно в панике пыталась одновременно уничтожить и убедиться, что он все еще здесь.        Слезы текли так сильно, что зрение начало расплываться, а дыхание сорвалось в болезненные, короткие всхлипы, от которых грудную клетку сводило судорогой. Она больше не контролировала собственное тело. И, возможно, впервые за все это время перестала контролировать даже собственное сознание.       Энн начала задыхаться.       По-настоящему. Воздух просто перестал нормально проходить в лёгкие, застревая где-то посреди грудной клетки короткими, рваными вдохами. Пальцы вцепились в волосы, затем в его плечи, затем снова в собственные волосы. Она лихорадочно пыталась что-нибудь, за что можно удержаться, пока сознание буквально разваливалось на части.       — Ты! Все это время! Ты…       Именно в этот момент она окончательно поняла, почему психика так отчаянно сопротивлялась правде все последние недели. Дело было даже не в страхе перед Кейдом. Хуже. Все это время сознание защищало не его образ, а свой собственный. Ибо признание означало бы согласиться с одной чудовищной вещью: она влюбилась не вопреки монстру. Она влюбилась в него. В человека, который ломал, доводил до панических приступов, превращал страх в зависимость и методично перестраивал ее внутренний мир под себя.       И сразу стало очевидно почему рядом с ним ей всегда становилось одновременно спокойнее и тревожнее, чем рядом с любым другим человеком. Психика реагировала на него слишком противоречиво, потому что еще задолго до сознательного осмысления распознала знакомую опасность под тщательно выстроенной человеческой оболочкой.       Именно поэтому ее так хотелось смотреть на него, заслужить его внимание. Ведь Кейд успешно смог стать облегчением после собственного созданного ужаса.       Слова кончились.       — Я люблю тебя, Энн.       Она истерично рассмеялась, сквозь рыдания.