Белые волосы, чёрные глаза

Вероника, едва переведя дух после стремительного бега, переступила порог дома — и сразу попала в эпицентр семейного торжества. Воздух был густым от запаха праздничного гуся, дорогих духов и старой мебели. Её ждала не просто семья, а целый совет родственных душ — и те, кто приезжал в прошлый раз, и новые, незнакомые фигуры. Какие-то суровые на вид родственники по папиной линии, и, как драгоценность в оправе из сплетен, — бабушка по маминой, чей взгляд, казалось, видел всё и сразу, регистрируя каждую деталь для будущего досье. Началось застолье — не обед, а церемония допроса под соусом оливье и взглядов, острых как вилки. Вопросы сыпались, как конфетти, липкое и невыметаемое. «Ну,как дела в школе, милая?» «Не очень,— тихо, но чётко ответила Вероника, опуская глаза в тарелку, где желеобразный холодец отражал искривлённый свет люстры. — На днях... несколько человек после уроков свели счёты с жизнью. Теперь вся школа в трауре». На мгновение воцарилась тяжелейшая,гробовая тишина, которую поспешили заполнить вздохами и покачиванием голов — ритуальными, отрепетированными жестами скорби для чужих трагедий. Но ритуал светской беседы оказался сильнее сострадания, и колесо вопросов, слегка чиркнув, покатилось дальше, оставляя её признание позади, как неудобный камушек на дороге. И вот прозвучал тот самый, неизбежный как смена сезонов, вопрос от одной из тётушек, чей голос звенел фальшивой бодростью: «А у тебя,Вероника, парень уже есть?» «Нет»,— выдохнула она, и это прозвучало неуверенно, почти как признание в чём-то постыдном, в неисправности. «Тогда присмотрись к ребятам!— оживилась мама, и в её глазах вспыхнул азарт свахи. — Вот Хантер, сын наших друзей, такой перспективный! И Джейк, новый, увлекается граффити и репом — современный, творческий!» Эти двое «перспективных молодых людей», будто получив официальный мандат, тут же перестроились. Их взгляды стали оценивающими, владельческими. Они начали уверенно и напористо «подкатывать», забрасывая её планами на будущие свидания и общие интересы, словно разыгрывали невидимый тендер, а она была лотом. Вероника чувствовала себя заложницей за столом, объектом молчаливого аукциона. Её вилка медленно чертила невидимые узоры на скатерти — знаки бегства, которым не суждено было сбыться. Вдруг, под давлением этих взглядов и планов, в ней что-то щёлкнуло, сломалось — тонкая перегородка между «надо терпеть» и «больше не могу». Она резко встала, отодвинув стул с глухим скрежетом, который заставил всех вздрогнуть. «У меня...есть интерес к одному парню, — прозвучало в наступившей тишине, хрупкой, как лёд на луже. — Он из моей школы. Мой ровесник». «Опиши его!»— с любопытством хищной птицы потребовала бабушка, прищурившись. Вероника закрыла глаза на секунду, вызвав в памяти его образ — свой тихий, болезненный островок спокойствия в бушующем море школы. В этой темноте под веками он был чётче, чем когда-либо. «Высокий,среднего телосложения. Белые волосы с рождения... А глаза... необычные. Совсем чёрные, без белка, а зрачки... жёлтые, будто светятся изнутри. Как у совы в полной темноте. И он увлекается музыкой», — говорила она, и с каждым словом её щёки заливал предательский, неукротимый румянец, жар от которого доходил до кончиков ушей. «А как зовут-то этого загадочного принца?» — с усмешкой, полной мужского превосходства, спросил Хантер (или Джейк? — они уже слились в одно самодовольное пятно). Вероника замялась,язык будто прилип к нёбу, став ватным и непослушным. Она видела, как мама напряглась в ожидании провала, а тётушки замерли, жадно ловя воздух для новой порции сплетен. И тут, к всеобщему удивлению, в разговор вступил её младший брат Элиас, с невозмутимым видом поправляющий очки, за которыми скрывалась вселенная, куда взрослые не имели доступа: «Энтони.Его зовут Энтони». Он сказал это просто,будто констатировал погоду или читал вслух подпись под картинкой. Но для Вероники его слова прозвучали громче выстрела, разбив хрустальный колпак её тайны. Она стояла, пылая как маков цвет, под прицелом десятков глаз, которые теперь видели не просто девочку, а девушку с историей. Мать, попытавшись спасти ситуацию, спросила с наигранной лёгкостью, от которой заломило зубы: «Может,пригласишь его к нам? Хоть сегодня, хоть завтра в гости?» «Нет!— слишком резко вырвалось у Вероники, будто она отшатнулась от раскалённого железа. — То есть... он, наверное, заболел. Поэтому не сможет прийти». Ложь. Глупая, прозрачная ложь, которая повисла в воздухе тяжёлым облаком. Под предлогом помощи на кухне она выскользнула из-за стола, оставив за спиной нарастающий гул обсуждений, предположений и оценивающих взглядов, который уже гудел, как рой потревоженных ос. Её сердце бешено колотилось — не только от смущения, но и от странного, головокружительного облегчения. Тайное стало явным. Теперь она, как и Тони, оказалась на виду. В прохладной полутьме прихожей, прислонившись лбом к холодному стеклу двери, она поняла: сказав вслух о нём, она не выдала его. Она привязала себя к нему невидимой, но прочной нитью. И это было невыносимо страшно. И в то же время... невероятно, опасно свободно.