- 6 -

Боль. Она вернулась первой. До того, как отступила темнота. До осознания того, что я ещё каким-то чудом жива. И виновен в этом — если здесь применимо слово «виновен» — орально изнасилованный полковник. Вернее, его стальная рука. Тело словно прокрутили через мясорубку. Голова раскалывается, кожу саднит. С трудом разлепив склеившиеся ресницы, я попыталась оценить ущерб зрению. Слабый жёлтый свет ночника нещадно режет сухие глаза. Судя по ощущениям, я лежу на кровати в одной мужской футболке, едва прикрывающей бёдра. Место совершенно незнакомое. Слабые отблески на серых стенах не позволяют рассмотреть детали, а плотные шторы надёжно скрывают пейзаж за панорамным окном. Единственное, в чём я уверена, так это чьими стараниями сюда попала. И что это точно не моя квартира и не студия в здании Флота. — Обезболивающее и вода на тумбочке, — знакомый голос со стальными нотками неприятно режет по чувствительным сейчас ушам. Полковник. События последних мгновений перед тьмой накатывают, вызывая невольные волны зудящего стыда и разочарования в себе. — Зачем? — с трудом вытолкнула я слова сквозь пересохшие губы. Инстинкт самосохранения оказался больше желания выглядеть сильной и независимой. Пришлось потянуться к тумбочке, на ощупь найти знакомый, почти родной блистер из стандартной флотской аптечки, привычным движением выдавить на ладонь сразу три таблетки и закинуть под язык. Горечь мгновенно обожгла рецепторы и оцарапала натруженное горло, фантомно напоминая о том, как несколько часов назад я, подчиняясь чёртову скрипту, фактически изнасиловала полковника орально. Смотреть ему в глаза становится откровенно тяжело. Почти стыдно. Чувство редкое и крайне непривычное. Слишком давно забытое ощущение. Лаборатория учит избавляться от подобных слабостей лучше любого наставника. Он, похоже, понимает, что происходит не хуже, а то и лучше, чем я. Знает больше. Пока есть возможность потянуть паузу, я откидываюсь на подушки со стоном. Обезболивающее уже начало действовать, отнимая последнее оправдание, чтобы отложить разговор, который неизбежно превратится в допрос. Полковник захочет объяснений, и, в целом, он прав. Я бы тоже не отказалась выслушать причины произошедшего. Между нами повисает хрупкая пауза. Я продолжаю анализировать состояние. Кожу местами саднит — Эвол оставил россыпь мелких, крайне неприятных ожогов. Больше всего, естественно, досталось слизистой. Ещё бы, учитывая, как сильно я искрила! Хорошо хоть живое место осталось вместо сплошных волдырей. И, что удивительно, боль существенно меньше, чем должна быть. Везде. Значит, полковник позаботился и об этом. Уязвимость ощущается кожей. В горле першит несколько ниже, чем должно. Можно, конечно, польстить его эго или своим исключительным навыкам. Или вообще сделать вид, что виноват сценарий, и так глубоко я бы при всём желании не заглотила... Ощупываю шею: прямо рядом с сонной артерией перекатываются красноречивые припухлости. Что ж, полковник точно знал, что делал. Всю следующую неделю я буду щеголять весьма специфичными синяками. Пошло всё к чёрту, даже замазывать или прятать не буду! Да и мне ли жаловаться?.. Так или иначе, полковник спас меня, хоть и явно преследовал свои цели. Остаётся понять, зачем и что он за это потребует. И как с этим связана девушка на экране его планшета. — Извини, — раздаётся внезапно. — Я немного перестарался. Я перевожу на него удивлённый взгляд. Подобный тон? От полковника? С чего бы вдруг? Вместе с отступающей болью мозг начинает в привычном темпе анализировать окружение и нюансы, восстанавливая смазанную хронологию. Обычный тест памяти не показывает повреждений. Мышцы ноют от интенсивной электростимуляции, как после марш-броска на пару десятков километров в полной боевой выкладке. Сильнее всего напоминает о себе свежий рубец на животе — чёткий сигнал, что до полного восстановления ещё далеко. Пауза позволяет продолжить украдкой осматриваться. Комната выглядит стерильно, почти безлико. Выделяется только книжная полка с модельками старинных самолётов и плюшевыми яблоками, смотрящимися аляповато в этом монохроме. Плотные шторы и звукоизоляция не позволяют определить этаж, хотя догадки уже появляются. Что-то смутно подсказывает: эта квартира в одном доме с моей. Полковник сидит на диване напротив в простой белой футболке и тренировочных брюках. «В такой же, как и я». Эта мысль заставляет судорожно сглотнуть. Он выглядит непривычно по-домашнему, абсурдно молодо… Считать его беззащитным — опасная иллюзия. Под моей скудной одеждой точно ничего нет. Ожоги обработаны. Я не чувствую последствий искусственного возбуждения, зато кожа ощущается скрипуче чистой и пахнет кислыми яблоками. Он не просто переодел меня, а вымыл. И, скорее всего, осмотрел на предмет внедрённых в тело чужеродных элементов. Я бы поступила так же. Разыгрывать карту «генеральской дочки» больше не получится. Во всяком случае, всерьёз. Но потянуть время стоит. Мозг просчитывает сценарии допроса. Полковник умеет быть невероятно эффективным, я видела это в деле. — Кто ты такая? — Его вопрос обрывает мои попытки выстроить стратегию. Время закончилось. Я сажусь на кровати, стараясь вернуть себе хотя бы иллюзию контроля. — Вы разве не читали личное дело, полковник? Там подробно изложена моя биография, со всеми интересными деталями… — голос звучит хрипло. Попытка заправить за ухо соскользнувшую непривычно длинную прядь не удаётся. Его Эвол не позволяет двинуться с места. Полковник цинично усмехается, чётко очерченная бровь вопросительно взлетает вверх. Он встаёт одним текучим движением, мышцы перекатываются под кожей — без формы это заметно сильнее. Подходит почти вплотную, крутя в стальной руке яблоко тёмно-малинового цвета. Его гравитация едва позволяет дышать. — В твоём деле из правды имя, возраст и предлоги. — Но, полковник… Как вы можете такое думать? Можете сами проверить… Я чиста. Если хотите — можете задать этот вопрос отцу… — говорить получается с трудом, ломать комедию — ещё труднее. — Я всего лишь штабной работник… Высококвалифицированная личная, — я едва заметно выделила это слово, — помощница высшего командного состава… — Стараюсь выглядеть максимально невинно, но при этом считать его эмоции. — Хочешь сказать — профессиональная штабная подстилка? — Он перекидывает яблоко в живую руку, проводит протезом по моей скуле и наматывает наращённые волосы на кулак, заставляя резко выдохнуть и запрокинуть голову. Я чувствую, как часть прядей лопается. — Для подстилки у тебя многовато шрамов. — Пара неудачных пластик. Недавняя подтяжка. Не успела свести. — скалюсь я сквозь боль. Калеб тянет сильнее, вынуждая встретиться с ним взглядом. В лавандовых глазах ни капли сочувствия — знакомая холодная сталь, такая же, как в допросных. Это точно он только что извинялся? Мне не померещилось? — Не знал, что у пластики такие побочные эффекты, — хмыкает он, едва заметно коснувшись костяшками живой руки шрама на моём животе. Он смотрит на оторванные пряди, оставшиеся в протезе, понимающе хмыкает, отпускает волосы, позволяя мне со стоном упасть обратно на заботливо уложенные подушки, и возвращается к дивану, не сводя с меня пристального взгляда. Гравитация не отпускает, не давая пошевелиться. В тусклом свете ночника его лицо кажется высеченным из камня. Тени подчёркивают точёные черты и линию челюсти, за которую волей-неволей цепляется взгляд. Он лениво листает файл на планшете, одновременно надкусывая яблоко. Капелька сока блестит, сбегая по его подбородку. — Знаешь, что мне больше всего нравится в твоём деле? — голос звучит тихо, почти вкрадчиво. — Характеристика. «Проявляет исключительную исполнительность при выполнении протокольных поручений. Рекомендована к работе в аппарате управления ввиду отсутствия амбиций к полевой службе». Я криво усмехаюсь. Таблетки окончательно придушили боль. Почти блаженство. — А что не так, полковник? Я обожаю папки с завязками. И кофе у меня получается просто божественный. Отец очень ценит мои выдающиеся ораль… ораторские способности! — на губах появляется самая очаровательная фальшивая улыбка, на которую способна с саднящим горлом. Нужно выиграть ещё пару минут. — Прямо искришь от удовольствия в процессе исполнения поручений! — фыркает он. — Это эксклюзивная опция, полковник. В деле же написано, что вы любите острые ощущения. Я лишь старалась… соответствовать вашим высоким стандартам. Прикусить бы язык, но сарказм вылетает быстрее, чем включается фильтр. Слишком давно я не играла в эти подковёрные игры. Полковник резко встаёт и снова подходит к кровати. Похоже, лимит его терпения исчерпан. Теперь разговор пойдёт всерьёз.