Часть 1

Лена заходит в лабораторию, на крутящийся стул опускается устало и роняет голову на сложенные руки. На цифровых часах алым горит семёрка, и Жарова уже не помнит, когда последний раз начинала рабочий день с положенных девяти; она не высыпается смертельно — и слава богу, потому что так совсем не остаётся времени на мысли перед сном, на воспоминания и остро-колющее в груди «самая большая ошибка в твоей жизни, Максимова». /// — Лееееен. Она переворачивается на другой бок, ворчит что-то недовольно и ныряет головой под подушку. Максимов, лежащий рядом, улыбается широко, нащупывает линию на шее под волосами и тихонько проводит по ней пальцами. Лена взвизгивает и подскакивает на кровати, она щекотки боится до жути, и бьёт мужа подушкой, которую тот, смеясь, легко у неё отнимает. — Максимов, я спать хочу, — конючит она обиженно, выпятив губу. Макс прищуривается, смотрит на неё в раздумьях минуту, и предлагает: — А давай на работу не пойдём. — Оба? — удивлённо переспрашивает она. — Ну да, — пожимает плечами Максимов, — Скажем, я заболел, а ты заразилась. Максимова не соглашается, она ведь правильная до зубного скрипа, у неё обязанности, отчёты и реактивы, Лена против обманов начальства и легкомысленного отношения к работе. Максимов заворачивает её в одеяло и не отпускает, пока на часах не переваливает за десять, держит в объятиях. На работу идти смысла уже нет, да Лена, если честно, и не хочет — устраивается уютнее в его руках — сильных-сильных, в них ничего не страшно, и целомудренно чмокает мужа в нос. — А давай роллы закажем. — На завтрак? — выгибает бровь Максимов, — Давай. /// Она отнимает голову от рук, нехотя поднимается со стула, сбрасывает лёгкую осеннюю куртку и нажимает кнопку включения на кофеварке. У Лены впереди рабочий день, в котором опытов, экспертиз и вскрытий вагон, в котором она будет бегать между кабинетами, целовать мужа в щёку, гладить пса и изо всех сил не смотреть на его хозяина. /// Лена пылесосит, и вся квартира на ушах стоит, потому что Максимова ведь обожает чистоту, так что уже перебрала все книги в шкафах в коридоре и на полках, скрывающих за собой секретную комнату с оружием; лично перетёрла каждую мелкую статуэтку на кухонных полках и отчистила плитку в ванной. — Максимов, ну куда ты в обуви, только пропылесосила ведь! А муж улыбается стоит, широко-широко, так что она невольно настороженно спрашивает: — Ты чего? — Собирайся. Я билеты достал — летим смотреть тот храм в скале*, помнишь? У неё глаза резко расширяются и сердце начинает стучать чаще: — Ты что, серьёзно? — Конечно! — пожимает плечами Максимов с абсолютно независимым видом, словно заявил, что купил им по чашке кофе, — вылет через пять часов, собирайся. Лена, едва отойдя от шока, взвизгивает, обнимает его порывисто, чмокает в небритую щеку и бежит собирать чемодан; они летят всего на два дня, так что справляется она быстро, и всю дорогу нудно рассказывает мужу историю храма в облаках, который посмотреть мечтает уже лет пять. Максимов улыбается рассеянно, кажется, слушая её вполуха, и гладит её ладонь. Лена думает, что любит его до безумия. /// — Лен-ка. Жарова трясёт головой, отгоняя воспоминания и сердится на саму себя — нашла время ностальгировать. Нарисовавшийся в проходе Гнездилов недвусмысленно намекает, что рабочий день всё же начался и стоит пошевелиться. — Чего тебе, Игорь? — Экспертизу мне... надо... дай показать. Он усаживается за её стол, чуть не поджигает лабораторию по привычке, и, когда она его почти выгоняет, посылает обиженный взгляд. — Игорь, иди, — вздыхает Жарова, — и позови Макса. — Дура ты, Елена Николавна, — вдруг ни с того ни с чего сообщает ей Гнездилов и смотрит как-то необычно серьёзно, проницательно — у неё мурашки по коже идут. — Почему это, Игорь Николаевич? — удивлённо спрашивает она. — Сама знаешь, почему. Гнездилов уходит из лаборатории с результатами экспертизы (надо же, доверили!), а Лена нахмуренно глядит ему вслед и вдруг думает, что не так он прост, этот Гнездилов — иногда видит настолько дальше собственного носа, что не по себе делается. /// У неё что-то в груди болит весь день, и сердце не на месте. Люди называют это плохим предчувствием, Лена в такое не верит, но продолжает упорно набирать номер мужа. Гудки в трубке звучат как-то по-особенному тоскливо, она работать не может, гипнотизирует телефон, будто это поможет, и Макс возьмёт трубку. Вдруг телефонная трель разрывает тишину, Максимова подскакивает и трубку хватает. — Лен, тут Макс... он в больнице. Голос одного из сослуживцев эхом отдаётся в голове, и она срывается с места, по дороге выясняя, в какой именно больнице, и что с ним произошло. Макс по цвету почти сливается с белыми простынями, и всё же смотрится инородно на больничной койке. Лена прислоняется устало к дверному косяку, думает, что лично убьёт его после того, как лично вылечит, а сама взглядом жадно следит за его едва вздымающейся грудью, означающей, что он дышит — с дыркой в боку, в синяках и царапинах, но дышит. Она садится на стул около его кровати, берет сжатую руку в ладони и целует каждую сбитую костяшку. — Я так испугалась, Максимов, мне в жизни страшнее не было. Я люблю тебя, слышишь, я очень тебя люблю, я не смогу без тебя. Она опять плачет, тихо, слёзы скользят по щекам, давая выход страху и облегчению, а Макс не слышит, Макс спит, и Лена думает, что это хорошо — сон ведь лечит, а Максу ни к чему видеть её в таком раздрае, ей его ещё на ноги ставить ведь. /// — Леночка, я нам кофе сварил, будешь? Она почти не морщится от этого ставшего привычным, но всё ещё нелюбимого уменьшительно-ласкательного обращения и улыбается мужу. Муж у неё хороший, заботливый, муж дарит ей букеты (нелюбимых цветов) по пятницам, водит в театр по вторникам и делает уборку по субботам. — Конечно буду, Лёш. — Я тоже буду, Лёш, спасибо, — Максимов, заруливая в лабораторию, улыбается кривовато и принимается привычно задирать Леонидова. Лена даже не чувствует ворчащего в груди раздражения, наблюдает за мужьями как-то рассеянно и кофе не пьёт, отставляет в сторону. Муж у неё хороший, самый лучший наверное, только Лена помнит, помоги ей бог, помнит вкус поцелуев Максимова — горьких поцелуев, от них пахло коньяком, отчаянием, её слезами и бесконечной любовью. С Лёшей всегда всё было просто, и любовь у него была простая — то, что нужно, когда жизнь твоя рушится, и от всего сложного ноет сердце. С Лёшей просто, а Лена простое не любит, Лена со школы предпочитает задачки позаковыристее, только вот, Максимова решить не получилось, а, может, она просто слишком быстро сдалась. Ведь сильная Елена Максимова на самом деле слабая-слабая-слабая, и ей перед Максом стыдно — пёс его вытащил, спас от зависимости, а она вот не смогла. — Елена Николавна, проснись, спящая красавица, — Макс щёлкает пальцами у неё перед носом, и она вздрагивает. День сегодня какой-то дурацкий, всё время тянет на воспоминания да сожаления. — Смерть наступила примерно в двенадцать тридцать вследствие механической асфиксии, — сообщает она, — на теле следы насилия, множественные синяки и кровоподтёки. — Здорово, но я спрашивал про конфетку. — Что? — переспрашивает она и смотрит на него, широко-широко глаза раскрыв. — Конфетки, спрашиваю, нет? — терпеливо повторяет Макс уже, кажется, в третий раз, улыбаясь её сонному состоянию. Леонидов наблюдает за ними с прищуром, и Лена мысленно вздыхает. — Нет у неё конфет, они для зубов вредны, пойдём, — тянет Максимова Лёша, а Жаровой остаётся только беспомощно пожать плечами. /// Лена сидит на банкетке в прихожей, устало глаза трёт — конец года, отчётности непочатый край, она не то что готовить — даже есть не успевает. — Привет, — Макс выходит в коридор, помогает снять пальто и целует в щёку, — мой руки, я овощи потушил и пирог испёк. Лена смотрит на него и спрашивает себя, за что ей счастье такое. У Максимова минусов, конечно вагон и тележка, если все перечислять — перехлестнёт за «Тихий Дон» по объёму, но в такие вот моменты она прощает ему всё-всё. — С лимоном? — с надеждой уточняет Максимова, втягивая носом запах выпечки. — С лимоном, — улыбается муж и возвращается на кухню своей дурацкой шаркающей походкой. И они ужинают тушеными овощами, которые он даже не пересолил, и чай горячий пьют с её любимым пирогом, и говорят обо всём на свете — обсуждают версии по новому делу, книгу, которую Макс купил неделю назад, и на какой фильм им лучше сходить на новогодних праздниках. И усталость безумная отступает куда-то, заменяясь спокойствием, теплом, да бабочками в животе. /// — Что это? — подозрительно спрашивает Жарова, косясь на коробочку с французской надписью. — Духи, — пожимает плечами Макс. — Я вижу, что духи. Откуда? — Из магазина, — закатывает глаза он, а пёс беспокойно крутится под ногами, — я... наткнулся случайно на них, решил, — он делает паузу почти по Станиславскому, а у Лены сердце удар пропускает, — решил понюхать, твой запах ведь. Не удержался и... купил, — нехотя заканчивает Макс, явно смущаясь собственного порыва и отворачивается, смотреть на неё не хочет. Жарова думает, что подобные подарки от уже-не-мужа принимать, вообще-то, неприлично, но не удерживается от соблазна, разрывает целлофановую упаковку и брызгает немного на запястье вопреки собственному правилу не пользоваться парфюмерией на работе. Она вдыхает цветочно-древесный аромат, от удовольствия прикрывая глаза, и чувствует себя как тогда, пять лет назад. Те самые духи, что дарил ей Макс на годовщину, они давно закончились — купить самой никак не выходило, а Лёша повадился дарить ей Диор, который она не любила. — Тебе идёт этот запах, он... твой, — говорит вдруг Макс, вырывая её из воспоминаний, и смотрит на неё с печальной улыбкой. А глаза у Максимова бесконечные — Лена то ли летит, то ли тонет, и воздуха в лёгких нет-нет-нет, вздохнуть невозможно, и слёзы на глаза набегают. — Ну что ты, Лен? — удивлённо спрашивает он, позволяя себе подойти чуть ближе обычного, — Это всего лишь духи. Если тебе не нравятся, я заберу, себе оставлю, буду тебя вспоминать, — смеётся он, и она смеётся сквозь слёзы тоже. Лена снова прикрывает глаза и на один короткий миг прижимается к его груди, вдыхая его тепло и прошлое, Максим явно удивляется, но обнимает её в ответ, и на душе вдруг вновь поселяется то забытое тепло и спокойствие, и ощущение защищенности, которого ей не хватало так сильно. — Я так скучаю по тебе, — тихо-тихо шепчет Лена, надеясь, что он не услышит. Но он слышит. * Такцанг-лакханг — храм в Бутане