Глава первая: Солнце и Тень

Той ночью мужчина покидал азиатские земли с поспешностью вора, сердце его колотилось в ритме, диктуемом страхом. Каждый шорох, каждый отдаленный крик чайки заставлял его напряженно вглядываться в темноту, сжимая драгоценный сверток в руках. Он буквально выкрал его из королевской ложи, из самых недр роскошного дворца, что возвышался неподалеку. Но он убеждал себя, что это необходимо — для его же блага, для блага империи. Ночной порт был прекрасен и призрачен в своем безмолвии. Луна, холодная и отчужденная, купалась в темных водах, ее отражение дрожало на легкой ряби, рассыпаясь тысячами серебряных осколков. Из города, окутанного дымкой сна, доносился тусклый свет красно-оранжевых фонарей. Их кровавые отсветы тянулись к самой воде, смешиваясь с лунной дорожкой в тревожном танце. А над всем этим царил дворец — колоссальное сооружение из белого мрамора и золота, неприступный гигант, стоявший так близко к морю, будто бросая вызов самой стихии. Его невозможно было скрыть; сквозь весь город, от самых бедных кварталов до богатых вилл, он был виден — символ абсолютной власти, чьи минареты и купола, украшенные причудливой резьбой и самоцветами, казалось, царапали самое небо. И вот, из этого дворца, словно вихрь, вырвалась она. Женщина, с отчаянной грацией спрыгнувшая с взмыленного коня прямо на мокрые камни причала. Ее одеяния, сотканные из самого дорогого шелка, расшитые золотыми нитями и жемчугом, говорили о высочайшем статусе. Массивные золотые браслеты звенели на ее запястьях, огромные серьги-подвески бились о щеки в такс ее отчаянной пробежке, а ожерелье из лазурита и бирюзы хаотично вздымалось на груди. Но вся эта роскошь теперь казалась жалким маскарадом. При всем своем величии, она унижалась. Она бросилась к мужчине, и ее тело, обессиленное горем, обмякло у его ног. Она не просто стояла — она почти ползла за ним, ее пальцы вцепились в дорогую ткань его мантии, пачкая ее слезами. — Умоляю! — ее голос был хриплым от рыданий. — Оставь его мне! Он мое единственное сокровище! Не увози его в чужие края! Мужчина на мгновение остановился, повернулся к ней. Его взгляд, холодный и оценивающий, скользнул по ее фигуре. Ее лицо, обычно безупречное, было измученным и распухшим от слез. Вся тщательно нанесенная краска — сурьма, подводящая глаза, румяна на скулах — поплыла, оставляя на ее шее грязные, черные дорожки. От былой царственной красоты не осталось и следа, лишь голая, животная боль. Она подняла взгляд, в последний раз пытаясь разглядеть очертания того, что он так крепко держал на руках, укутанное в бархат. Мужчина лишь коротко хмыкнул — звук, полный презрения и нетерпения. Ни слова утешения, ни капли жалости. Затем он резко дернул мантию, высвобождая ее из ее цепких пальцев, и повернулся, чтобы сделать последний, решительный шаг по сходням на корабль. Мужчина, не оглядываясь, поднялся по скрипучим сходням на корабль. Это судно, темное и молчаливое, как сама ночь, было предназначено только для него и его мрачной миссии. Едва его ступня коснулась палубы, как слышится тихая команда, и корабль, словно почуявший свободу зверь, начинает бесшумно отдаляться от причала. Он покидал эти азиатские земли, где прожил как почетный пленник, как гость, почти два долгих года. И вот пришло время возвращаться домой, но не с триумфом, а с постыдной ношей. В каюте, куда он прошел твердыми шагами, пахло смолой, соленой водой и свежим деревом. Он грубо уложил сверток на узкую койку, обитую грубым полотном. Недовольным жестом он отбросил в сторону край плотного покрывала, обнажив содержимое, и тихо, с яростью прошипел. В кульке, туго запеленутый, лежал младенец. Совсем крошечный, вероятно, появившийся на свет лишь несколько дней назад. Его крошечная грудь равномерно поднималась и опускалась в глубоком, невинном сне. Он не знал ни тревог, ни страхов, не представлял, что его ждет в будущем и что замыслил человек, стоявший над ним. Мужчина какое-то время смотрел на ребенка, вглядываясь в черты, которые не несли в себе ничего от него самого. Этот младенец был ошибкой, грехом, который не должен был случиться. Алые, как кровь, прядки волос, бледная, фарфоровая кожа, характерная для этих земель — все в нем было чужим, навязчивым напоминанием. Та женщина… она не сдержала слова. Он строго-настрого запретил ей рожать от него, но она ослушалась. И теперь перед ним лежал плод его мимолетной слабости и ее лживой клятвы в любви — любви, которой, как он считал, между ними быть не могло и в помине. Он был убежден: этот ребенок погубит его, обрушит все тщательно выстроенные планы, уничтожит его репутацию. Две смешанные королевские крови в одном незаконном наследнике? Нет. Этого нельзя допустить. Собрав всю свою волю в кулак, мужчина выхватил из-за пояса небольшой серебряный кинжал. Лезвие блеснуло в луче лунного света, пробивавшегося через иллюминатор, и склонилось над маленькой, беззащитной грудкой ребенка. Рука, державшая оружие, дрогнула. Почему? Не ясно. Разве может он так просто убить того, кто и слова сказать не успел, не видел голубого неба, не чувствовал тепла материнских рук, не успел сделать ни единого вдоха, полного радости? Не успел пожить и секунды… Мотнув головой, будто отгоняя слабость, мужчина сжал рукоять кинжала крепче и направил острие к самому сердцу младенца. Холодный металл уже коснулся нежной кожи, готовый проткнуть ее, но… В дверь постучали. Резкий, неожиданный звук заставил его руку дернуться. Кинжал скользнул в сторону, оставив на детской груди тонкую, алую царапину. Младенец, вырванный из сна внезапной болью, тут же разразился пронзительным, испуганным плачем. Его хрупкое тельце содрогнулось. Ему было больно и страшно. Мужчина, ругаясь про себя, набросил на ребенка покрывало, скрывая его от глаз, и быстрым движением убрал кинжал в складки своего плаща. — Войдите! — его голос прозвучал резче, чем он планировал. В каюту робко зашел один из слуг, неся на подносе кувшин с водой и хлеб. — Господин, не желаете ли отведать чего-нибудь? — слуга явно услышал плач, и его взгляд на мгновение скользнул по закутанной койке, но он не посмел спросить. Если Господин что-то скрывает, то задавать вопросы не стоит. Мужчина отрицательно мотнул головой, его взгляд был прикован к свертку.— Нет. Принеси чистые полотенца, чистую воду и то, чем можно обработать рану. Слуга замешкался, в его глазах вспыхнуло неподдельное беспокойство.— Вы ранены, господин? Может быть, позвать корабельного врача? Господин тут же взорвался, его крик заставил слугу вздрогнуть и отшатнуться.— Нет! Я сказал, что тебе нужно сделать! Почему ты предлагаешь то, о чем тебя не просят?! Испуганный слуга тут же склонился в низком поклоне и, бормоча извинения, почти выбежал из каюты. Мужчина тяжело вздохнул и провел рукой по взмокшему от напряжения лбу. Затем он снова откинул покрывало. Плач утих, переходя в тихое хныканье. Его взгляд упал на грудь младенца. На ней, рядом с тонкой кровавой царапиной, будто проступил странный узор… Смутный, едва заметный, словно тень или родовое пятно, которое он раньше не замечал. Что это? Откуда? *** Спустя томительный месяц, отмеченный лишь ритмом волн о борт и скрипом снастей, корабль наконец достиг родных краев. И солнце здесь было иным — не просто светилом, а давно потерянным родственником, что встречало их теплыми, ласковыми лучами. Оно заливало палубу жидким, почти осязаемым золотом, настойчиво заглядывало в иллюминаторы кают, словно шепча: «Просыпайтесь, вы дома. Вы дома». Земли Фараона расстилались за берегом величественные и до боли привычные. Бескрайние белые пески, ослепительные под полуденным зноем, сменялись изумрудными полосками оазисов. Тяжелые гроздья фиников свисали с пальм, а в искусственных каналах, словно серебряные артерии, тихо струилась живительная вода Нила, омывая корни платанов и сикомор. Воздух был напоен ароматом цветущего тамариска, лотоса и горячего песка — запахом дома, запахом покоя. Город, раскинувшийся у реки, сиял белизной известняковых домов и яркими пятнами рыночных навесов. Здесь не было места суете и ненависти; царила гармоничная тишь и гладь, нарушаемая лишь мерным гулом жизни — отдаленными голосами, мычанием скота и звоном медных колокольчиков. Это был мир, отлаженный, как часовой механизм, где каждое существо знало свое место. Корабль, наконец, причалил. Народ в порту гудел, как растревоженный улей. Они ликовали, видя, что их Фараон вернулся целым и невредимым. Этот народ был предан ему всем сердцем; для них он был не просто правителем, а земным воплощением божества, Великим Отцом, который никогда не оттолкнет и не оставит в беде. Люди осыпали деревянный трап лепестками голубого лотоса и алого мака — символом преданности, знаком долгого ожидания и безграничной любви к своему повелителю. Фараон все еще стоял в тени своей каюты. Сердце его бешено колотилось. Одной рукой он прижимал к груди, под просторной мантией из тончайшего белого льна, спрятанный сверток. Как бы он ни был счастлив вернуться домой, его пальцы дрожали, а на висках и верхней губе выступали мельчайшие капельки пота. Что, если кто-то заметит? Задаст вопрос? Он не сможет солгать своему народу, но и правду открыть — значит обрушить на себя град осуждения. Однако выбора не было. Он не смог убить его тогда, в море. Теперь судьба ребенка была в руках богов: либо палач, либо жизнь в тени, вдали от чужих глаз. Сделав глубокий вдох и натянув на лицо привычную маску безмятежного величия, он вышел на палубу. Яркий свет ударил в глаза, и его уши оглушил оглушительный рев толпы. Фараон улыбнулся — широкая, открытая улыбка повелителя, вернувшегося к своим детям, — и поднял руку в приветственном жесте. Толпа ответила ему ликующими воплями. Забили барабаны, зазвенели систры, танцовщицы в прозрачных одеждах закружились в экстатическом плясе. И Фараон выдохнул. Волна спокойствия накатила на него. Его народ любил его. Безусловно. И даже если тайное станет явным, он сможет все объяснить, и они поймут. Ведь он никогда не давал им повода сомневаться в себе. Толпа расступилась перед ним, словно воды Красного моря, образуя живой, дышащий коридор, когда он ступил на причал. Этот путь вел к величественной царской повозке, запряженной белоснежными конями с позолоченными уздечками, что уже ждала его, чтобы отвезти во дворец. Он шел медленно, благословляя народ легким кивком, но одна его рука постоянно, почти судорожно, прижимала скрытый под плащом груз. Похоже, ребенка никто не заметил. И, на удивление, тот был необычайно спокоен и тих. «Может, с ним что-то не так?» — мелькнула тревожная мысль. Но сейчас его молчание было на руку. Хоть в этом он не подвел. Люди протягивали к нему руки, стараясь дотронуться до края его одеяния, подносили дары — спелые гранаты, плетеные венки, даже самородки золота. Но Фараон ничего не брал, лишь слегка касался протянутых ладоней или проводил рукой над склоненными головами, одаривая их незримым благословением. Каждое такое прикосновение заставляло людей счастливо зажмуриваться. Они и не подозревали, какая тайна скрывается у самого сердца того, кого они называли своим Отцом. Величественный дворец Фараона был не просто резиденцией — он был воплощением могущества на земле, творением, в котором, казалось, рука приложена самими богами. Он парил над городом, ослепительно белый, словно высеченный из цельной горы алебастра. На солнце его стены и пилоны переливались золотом и самоцветами, инкрустированными в камень, слепя глаза и заставляя верить в его божественное происхождение. Каждая колонна, каждая резная капитель была шедевром, рассказывающим о подвигах предков и милости богов. Вокруг, на террасах, разбитых на разных уровнях, буйствовали жизни сады. Плескались водой искусственные пруды, где плавали белые лебеди и синие лотосы, аллеи из платанов и финиковых пальм давали желанную тень, а воздух был густ и пьянящ от ароматов неизвестных в других землях цветов — здесь было все, что только могла породить щедрая природа и возжелать человеческая роскошь. Дворец был настолько грандиозен, что его силуэт видели еще на подъезде к городу, и он служил путеводной звездой для каждого жителя. Пока царская повозка двигалась по широкой процессионной дороге, вымощенной отполированным камнем, народ не умолкал. Люди толпились по обеим сторонам, осыпая путь цветами, распевая священные гимны и танцуя в экстатическом ритме. Некоторые, припав к земле, вскрикивали о своих бедах, надеясь, что сам Фараон, проезжая мимо, своим взглядом ниспошлет им исцеление и благословение — это была высшая форма веры. Город, который он видел по пути, кипел жизнью. По сторонам теснились невысокие дома из глиняных кирпичей, их плоские крыши украшены яркими тканями, сушащимся бельем и глиняными вазами с алыми геранями. Каждый дом стремился быть нарядным, кто чем мог. Воздух был густой и многослойный: резкий дух кожевенных мастерских смешивался с дымком жаровен, где готовилось мясо, с пьянящим ароматом специй — корицы, тмина и кардамона — с приторной сладостью перезревших фруктов и тонким благоуханием цветов жасмина, продаваемых на углу. Для чужеземца это был хаос запахов, но для горожан — родная, живительная атмосфера, символ изобилия и мира. Повозка, наконец, остановилась у главных ворот дворца. Они были столь высоки, что, казалось, упирались в саму лазурь неба, и отлиты из черного дерева, обиты массивными пластинами кованого золота, на которых сияли священные символы. По обе стороны высились исполинские статуи стражей — сфинксы с головой сокола и львиным телом, их каменные глаза, инкрустированные обсидианом, с непоколебимой суровостью взирали на мир, охраняя покой Повелителя Двух Земель. Ворота с глухим скрежетом распахнулись, и перед Фараоном склонилась в почтительном покое вся дворцовая челядь. — Да хранят тебя боги, о, Солнце наше! — раздавались радостные возгласы.— Дом твой ждал тебя, господин!— Благословенно твое возвращение! Пока он поднимался по лестнице, его догнал, запыхавшись, один из ближайших советников, его лицо сияло.— Господин! Великая радость! Царица… Царица родила! Родила вам наследника! Такой дивный мальчик, сам бог Ра его нам послал! Фараон воспылал от этой новости. Его шаг стал быстрее, сердце забилось в предвкушении. Ему не терпелось увидеть родного сына. Внутри дворец был еще великолепнее. Солнечные лучи, проникая через огромные окна, доходившие почти до расписных потолков, играли на золотых канделябрах, на стенах, покрытых фресками, изображавшими сцены из жизни богов, на алебастровых вазах, стоявших в нишах. Одна такая ваза, украшенная лазуритом, стоила больше, чем жалкая жизнь вора, прожитая в нищете. Фараон, заходя, глубоко вдохнул знакомый запах — смесь ладана, воска, цветочных гирлянд и старого камня. Это был запах дома, запах власти. И вся тревога, что сжимала его грудь, отпустила. Он даже забыл на мгновение о младенце, прижатом к сердцу, — тот спал неестественно мирно, будто затаившись, боясь издать лишний звук. Он почти бежал по бесконечным расписным коридорам, где солнечные лучи ложились на пол золотыми прямоугольниками. Наконец, он остановился у дверей в покои царицы. Тут он будто очнулся. Он снял с себя «кокон» из ткани, что не выпускал из рук всю дорогу, и почти бросил его в руки ближайшей служанке. — Этот ребенок… — его голос прозвучал резко и отчужденно. — Воспитайте его. Он не станет наследником, но в нем течет и моя кровь. Пусть ест и пьет как принц, пусть его жизнь будет не хуже наследника. Но не пускайте его в город, не показывайте народу и ни в коем случае… не подпускайте его к моему сыну. С этими словами Фараон резко толкнул дверь в покои царицы и захлопнул ее за собой, оставив группу слуг в полном недоумении. Осторожно, с опаской, они откинули край ткани и заглянули внутрь. Вздох ужаса вырвался у них одновременно. Они никогда не видели такого младенца. Бледная, почти фарфоровая кожа, не похожая на их смуглые лица, узкий разрез глаз… и этот цвет волос! Алый, как пламя, как свежая кровь… Испуганно переглянувшись, они тут же скрылись в дальнем крыле, где жила прислуга, чтобы исполнить приказ и позаботиться о дитя, чей вид вызывал у них священный ужас. *** Время летело, словно свободная птица, широко расправившая крылья и облетающая все небо от края до края. Так же стремительно неслись и дни, складываясь в годы, оставляя за собой лишь легкую дымку воспоминаний. Два дитя росли в стенах одного дворца, но рождены они были в разных мирах. Хидеки, сын царицы, появился на свет в солнечный и теплый день, под восторженные крики придворных, окутанный с первого вздоха любовью матери и лучами бога Ра. А второй... тот родился в секрете, в холодную ночь, под плач своей матери, что отчаянно пыталась сберечь малыша и оставить у своей груди. Теперь им было пять и три года. Хидеки, хоть и был старше всего на два года, уже познал многое от своего отца. Фараон, хоть и оставался строгим и серьезным, никогда не забывал, что перед ним — дитя, и в первую очередь его собственный сын. — Смотри, Хидеки, — говорил Фараон, проводя пальцем по священным картушам с именами предков. — Эта надпись говорит о моем отце, твоем деде. Он правил мудро и справедливо. Помни, однажды эти земли, от восхода до заката, будут подвластны тебе. Мальчик внимательно смотрел на загадочные символы, стараясь запомнить каждую черточку. — А почему у тебя на голове такая красивая змея, отец? — спросил он однажды, касаясь золотого урея на царском головном уборе. Фараон улыбнулся:— Это Урей, дочь Ра. Она защищает меня от врагов. Когда ты станешь фараоном, она будет защищать и тебя. Царица, нежная и любящая, дополняла суровое отцовское воспитание своей заботой. — Не утомляй его, мой господин, — мягко говорила она, входя в покои с чашей прохладного сока. — Он еще так мал. — Мама, а правда, что я когда-нибудь буду фараоном? — спрашивал Хидеки, прижимаясь к ее коленям. — Правда, мой свет, — отвечала она, ласково гладя его по волосам. — Но чтобы стать хорошим правителем, нужно не только учиться, но и оставаться добрым. Никогда не забывай о тех, кто слабее тебя. Фараон, слыша это, кивал:— Мать твоя права. Народ — это твоя опора. Но помни и о том, что я тебе говорил: не иди у всех на поводу. Остерегайся тех, кто, не понимая, наступает тебе на горло. — А что делать, если кто-то не прав, но не слушает меня? — серьезно спрашивал маленький принц. Отец наклонялся ближе, и его голос становился доверительным:— Если человек не слушает тебя, попробуй поговорить с ним еще раз. Вложи в слова всю силу своего разума. Иногда нужно время, чтобы зерно истины проросло в сердце человека. Фараон замолкал, и его взгляд устремлялся в огромное окно, за которым лежала бархатная, усыпанная алмазами чаша ночного неба. Хидеки, завороженный, тут же устремлял взгляд следом, пытаясь уловить серебристый след падающей звезды. — Ну, а если человек не захочет тебя слушать и будет делать по-своему... — голос Фараона вновь обретал твердость, но в нем появлялась зловещая, сказочная нотка, — то его заберет огромный страшный змей. И тут же серьезность сменялась шумной игрой. Фараон с рыком, похожим на львиный, накидывался на сына, опрокидывая его на мягкие ковры. Хидеки заливался счастливым, беззаботным смехом, пытаясь вывернуться из крепких отцовских объятий. — О нет! Змей поймал меня! — хохотал он, барахтаясь. — Да, поймал! — вторил ему Фараон, его обычно суровое лицо озаряла улыбка. — И сейчас съест! Позже, уложив запыхавшегося сына в постель, Фараон садился рядом и рассказывал на ночь ту самую сказку — о змее, что живет в глубокой, темной скале, куда не доходят лучи солнца. — Говорят, будто эта змея может проглотить целого слона, — шептал Фараон, а Хидеки замирал, широко раскрыв глаза. — И что она уже не раз пожирала заблудших путников... И принц засыпал, и ему снились огромные чешуйчатые кольца, обвивающие скалы — страшная кара для тех, кто не желает слушать и понимать. А за дверьми его покоев, в другом крыле дворца, рос другой мальчик, никогда не слышавший ни отцовских наставлений, ни ласковых сказок на ночь. В то время как Хидеки рос в лучах славы, второй сын влачил существование в холодной тени забвения. Его мир был лишен родительской любви, наполнен лишь безликой заботой слуг, которые смотрели на него со смесью страха и брезгливости. По вечерам, уверенные, что мальчик спит, они собирались в дальнем углу кухни и шептались, словно заговорщики. — Гляди-ка на него, — ворчала одна, помешивая варево, — такой странный, белый, как известняк, и волосы… алые, словно запекшаяся кровь. Как вообще Господин удостоил принести его под нашу крышу? — Тише ты! — шикала другая, озираясь. — Вдруг услышит, а потом еще и болтать начнет. А я, между прочим, видела у него на груди шрам, когда купала. Да не простой он… будто след от когтя, а форма такая… то ли змей, то ли и вовсе… — Не наше дело гадать! — обрывала их старшая ключница. — Приказано кормить, поить и держать подальше от глаз. Вот и весь приказ. И они замолкали, бросая тревожные взгляды в сторону покоев, где в одиночестве спал маленький Шезму — имя, данное ему в честь двойственного божества вина и крови. Оно подходило ему пугающе хорошо, но богом он не был — лишь полукровка, которому несказанно повезло, что Фараон оставил его в живых и свалил свою обузу на слуг. Мальчик жил, как велел Фараон: питался с царского стола, носил одежды из тонкого льна, имел собственные покои. Но все это располагалось в самом глухом, дальнем крыле дворца, куда редко доходили даже звуки празднеств. Его миром были четыре стены и маленький садик, прилегавший к его комнатам. Однажды, пробравшись в основание дворца из чистого любопытства, он подслушал разговор двух старых служанок, перешептывающихся у колодца. — ...и говорят, сам Повелитель привез его из-за моря, — тараторила одна, — от той самой иноземной княжны... — Значит, правда, что он... его кровь? — ахнула вторая. — Тс-с-с! Молчи! Приказано не болтать! Для Шезму эти обрывки фраз стали откровением. Сердце его забилось от внезапной надежды. У него есть отец! Значит, есть и мать! Охваченный этой новой, ослепительной мыслью, он, забыв обо всех запретах, помчался на поиски Фараона. Он нашел его в одном из внутренних двориков, где тот в одиночестве обдумывал государственные дела. — Отец! — выдохнул Шезму, выскочив из-за колонны и пав ниц перед ним. Фараон вздрогнул, отшатнулся, и его лицо исказилось гримасой чистого отвращения. — Убирайся! — прошипел он, резким движением отшвырнув маленькое тело от себя. — Я тебе не отец! Ты для меня никто! Радуйся, что вообще дышишь под одной с нами крышей! Шезму отлетел к стене, словно пинком. Боль от толска была ничтожна подобна ледяному ужасу, сковавшему его сердце. Он не помнил, как убежал, как задыхался от слез, как прятался, желая, чтобы его никто и никогда больше не нашел. Его единственным убежищем стал тот самый сад рядом с его покоями. Там, у маленького пруда, он проводил дни, наблюдая, как золотистые рыбки, словно живые самоцветы, вспыхивают в воде, оставляя за собой мерцающие следы. Это было место, куда никто не приходил, где его не трогали и не оскорбляли. Одиночество стало его второй кожей, и он не знал другой жизни. Но однажды в этот укромный мирок, словно солнечный зайчик, забрел Хидеки. От скуки он отстал от своей свиты и, заглянув за изгородь, увидел незнакомого мальчика. — А ты кто? — спросил Хидеки, и в его глазах горело чистое, ничем не омраченное любопытство. Шезму поднялся с земли, ошеломленный. Он окинул пришельца взглядом. Тот был красив, с добрыми глазами и кожей, отливающей легкой смуглотой. Его волосы были черными, как египетская ночь, но на солнце в них отсвечивало золото. — Я Шезму, — проговорил он глухо. — Младший сын Фараона. Но обо мне не говорят. И тебе не стоит. Уходи. Но Хидеки, вместо того чтобы испугаться или уйти, шагнул ближе и схватил его за рукав. — А я Хидеки, старший сын Фараона. Получается, ты мой брат? — на его лице расцвела улыбка, столь же теплая и щедрая, как утреннее солнце. Что это? Почему он мне улыбается? — пронеслось в голове у Шезму. Осторожно, не веря своему счастью, он улыбнулся в ответ. Хидеки оказался непохожим ни на кого из тех, кого он знал. Он не брезгливо отстранялся, не смотрел с опаской на его алые волосы. Наоборот, он с интересом расспрашивал: — А ты любишь играть в камешки? А смотри, я умею пускать «лягушку» по воде! — Он показал Шезму, как пускать плоские камушки по глади пруда, и они вместе смеялись, глядя на прыгающие по воде круги. Хидеки делился с ним сладостями, принесенными из своих покоев, и рассказывал смешные истории о своих учителях. Для Шезму это было так непривычно и так ослепительно приятно, что за несколько часов его одиночество растаяло, словно утренний туман. Он уже начал верить, что у него появился брат, друг, что он не один в этом огромном, холодном дворце. Но счастье было недолгим. В саду внезапно возникли Фараон и царица. — Хидеки! Сейчас же отойди от этого змея! — крик царицы прозвучал, как удар хлыста. Прежде чем кто-либо успел что-то понять, Фараон быстрыми шагами подошел к Шезму и со всей силы ударил его по лицу. Мальчик рухнул на землю. — Отец, зачем? Он же мой брат! — вскрикнул Хидеки. — Он тебе не брат! Забудь. Это демон, на нем проклятие, что погубит тебя! Хидеки, сраженный и непонимающий, позволил увести себя, бросая через плечо растерянные взгляды полные жалости. Шезму снова остался в одиночестве. Он сидел на холодной земле, прижимая ладонь к пылающей щеке. По его лицу, смешиваясь с грязью, текли тихие слезы. И в его сердце, вместе с болью, зрел один-единственный, невыносимый вопрос: Отец... брат... почему я — демон? А в глубине души теплился еще один вопрос, тихий и горький: Что я такого сделал, чтобы быть таким плохим?