Глава 30

Из-за угла старого сарая, пахнущего мышами и гнилым деревом, доносился ее смех. Резкий, как щелчок по носу. Я прижался спиной к шершавой обшивке, стараясь дышать тише. Сердце колотилось где-то в горле, сбивая ритм. Она стояла там, в кольце своих прихвостней. Настя-Гадюка. Все её так звали. За острый язык и смертельную хватку. Она затягивалась одним подобранным бычком, передавая его следующему. Дым выходил из её алых пухлых губ кольцами, и таял в холодном воздухе. Я замер, глядя на неё. Боже, какая же она была… совершенная. Кожа — бледная, почти фарфоровая, на щеках румянец от мороза. Светло-голубые глаза, холодные, как лёд на луже. И эти волосы… белокурые, пшеничные, завивающиеся на концах в упрямые пружинки. Ангел. Ангел с окровавленными кулаками и похабной бранью на устах. В животе что-то ёкнуло, стало горячо и тесно в штанах. Я нервно сглотнул, и по спине пополз предательский пот. Руки вспотели. Я просто смотрел, как она говорила, как двигалась— с дерзкой, хищной грацией. Хотелось… хотелось схватить её за эти золотистые локоны, прижать к стене сарая, заставить замолчать её наглый рот своим… Позади раздался свист, резкий, насмешливый.  — Эй, Зассыха! Ты че уставился на нашу Гадюку? — крикнул Витька Анохин.  Всё замерло. Её голова медленно повернулась в мою сторону. Холодные глаза сузились и сразу же отыскали меня. На её губах заиграла улыбка, но в ней не было ничего весёлого. Лишь предвкушение травли. Я отпрянул от стены, но было уже поздно. Её братки уже окружили меня, отрезая пути к отступлению. Сердце упало куда-то в ботинки. — Ну что, Зассыха, подошёл полюбоваться? — она сделала шаг вперёд, и её тень упала на меня. — Только не обоссысь от страха, как в прошлый раз.  Я не успел ничего сказать. Первый удар пришёлся в солнечное сплетение. Воздух с хрипом вырвался из лёгких. Я согнулся, и тут же в лицо врезался ее кулак. Горячая, медная волна хлынула в рот. Я рухнул на колени, на мокрый, талый снег. Они столпились вокруг, тугим, злым кольцом. Но била только она. Её удары были отточенными, жёсткими. Пинала ногами, била кулаками по спине, по голове. Я не сопротивлялся. Просто падал, снова и снова упираясь лицом в снег, в эту хрустящую, холодную грязь. А внутри… внутри поднималось что-то тёплое, липкое, постыдное. В штанах стало невыносимо тесно. Каждый её удар, каждый пинок отзывался не болью, а… волной какого-то дикого, извращённого удовольствия. Я видел брызги своей крови на белом снегу. Алые, яркие, красивые. И её лицо над собой — разгорячённое, злое, прекрасное. В конце я лежал на спине, широко раскинув руки, и смотрел на хмурое, снежное небо сквозь пелену крови, заливающую глаза. Уголки губ поползли вверх в кровавой улыбке. Я чувствовал холод снега под спиной и жар между ног. Это было идеально. Боль. Унижение. Её внимание. И её гнев, смешанный с моей кровью. Она плюнула мне в лицо, последнее, что я увидел, прежде чем сознание поплыло, — её пятки, удаляющиеся по дорожке. Я лежал и улыбался. Пока пацаны не разошлись. Пока не стемнело. Пока жар внутри не улёгся, оставив после липкий стыд и пустоту. И одно единственное, что я осознал в тот момент. То, что выжглось в мозгу, как уравнение: любовь = боль = возбуждение. Пока снег не растаял. Пока она не уехала снова.  Я лежал в снегу, и пока жар между ног медленно спадал, и сознание уплывало в знакомые, идеальные фантазии. Они были единственным убежищем. Единственным местом, где я был сильным. Сначала я просто представлял, как хватаю её за золотые пружинки волос. Как её глаза, холодные и надменные, расширяются от страха, а не от злости. Как она пытается вырваться, но моя рука сжимает её горло, заставляя издавать хриплые, беспомощные звуки. Я срываю с неё дурацкую куртку, рву тонкую кофту. Её кожа на морозе покрывается мурашками. Она бьётся, царапается, но я сильнее. Я прижимаю её к холодной стене сарая, тому самому, из-за которого подглядывал. Её сопротивление только распаляет меня. В этих мыслях я не Димка-зассыха. Я тот, кто диктует правила. Потом фантазии стали смелее. Я уже не просто представлял, как она плачет от боли и унижения. Я представлял, как её крики стихают. Как её идеальное, ангельское тело обмякает у меня в руках. Как я опускаю её на окровавленный снег. А потом… потом я грубо входил в нее снова. Уже с бездыханной. Её неподвижность, её полная беззащитность передо мной казались слаще яростного сопротивления. В этом была окончательная, тотальная власть. Она больше никогда не сможет ударить меня, унизить, назвать Зассыхой. Она навсегда останется здесь, в снегу, моя прекрасная, разбитая кукла. Я мастурбировал по ночам, закусив рукав, чтобы не издавать звуков, представляя себе её последнюю предсмертную судорогу и застывший взгляд. Летом, когда ее не было, приходил в те места, где она меня избивала, и ложился на траву, представляя, что это снег, и вспоминал каждый удар, каждое унижение, преобразуя их в волны извращённого наслаждения. Боль = Возбуждение. Власть = Наслаждение. Смерть = Совершенство. Её жизнь ничего не стоила. Но её смерть в моих фантазиях стала самым дорогим, самым сладостным трофеем. И снег был обязательным условием. Без него не было той прекрасной, кристальной чистоты, на фоне которой алая кровь выглядела как единственно изящное украшение.