Глава 35

Мне оставалось пару недель до совершеннолетия, и этот день я не забуду никогда. Я знал её расписание. Знал, в какое время медсестра уходит на перекур. Знал, что пост пустует ровно на десять минут. Этого хватит. Я украл таблетки днём — сильное снотворное. Спрятал их в карман, и они жгли мне кожу, словно уголь. В столовой она сидела на своём месте, одна. Я прошёл мимо, будто случайно задел её чашку. Извинился, не глядя в глаза. Она фыркнула. Не заметила, как белый порошок растворился в её чае. Я ждал в тёмном пролёте между корпусами. Тащить ее на снег было слишком палевно. А в пролете всегда было пусто и темно. Лампочка перегорела еще осенью, и никому не было до нее дела.  Сердце колотилось так, что, казалось, вырвется из груди. Но внутри была странная, ледяная пустота. Я был снаружи себя, наблюдал за собой со стороны. Я был режиссером, оператором и главным зрителем собственного фильма. Каждый хруст ткани, каждый её подавленный стон, каждый стук собственного сердца — всё записывалось на плёнку памяти для вечного просмотра. И вот её шаги. Неуверенные, спотыкающиеся. Я шагнул сзади, молниеносно. Одной рукой — платок с остатками порошка к лицу. Другой — обхватил её, прижал к себе. Она дёрнулась, пыталась крикнуть, но звук захлебнулся. Её тело стало ватным, тяжелым. Сознание плавало, но не отключалось полностью. Именно это мне и было нужно. Я оттащил её в глубь пролёта, за груду старых матрасов. Её глаза были мутными, полными непонимания и дикого, звериного страха. Мои пальцы нашли пояс её спортивных штанов. Ткань поддалась с грубым звуком. Я не снимал, а срывал с неё одежду. Видел, как её кожа, бледная и покрытая мурашками от ужаса, реагировала на мои прикосновения. Как на ней проступали красные полосы. Она пыталась сопротивляться. Слабо, беспомощно. Это её химически подавленное сопротивление лишь подстегнуло меня. Я вошел в нее. Грубо, причиняя боль. Её тихий, захлебывающийся стон отозвался во мне вспышкой удовлетворения. Это был не секс. Это был акт доминирования, унижения, стирания того, кем она была. Мразью. Она была мразью.  И тогда я начал душить её. Ладонь легла на горло. Пальцы впились в мягкие ткани. Её глаза дико расширились, наполнившись таким чистым, животным страхом, что у меня перехватило дыхание. Это был тот самый момент. Тот самый кайф. Её беззвучный, хриплый предсмертный вопль стал для меня самой сладкой музыкой. Я видел, как её взгляд молил меня, проклинал. Я чувствовал, как её жизнь, её дерзость — всё это утекало сквозь мои пальцы. Мои движения стали резче, жёстче, подчинёнными одному желанию — обладать моментом её угасания. Именно в этот миг, в пик этого жуткого экстаза, я и достиг кульминации. Это был не оргазм удовольствия, а оргазм абсолютной власти. В этот момент где-то хлопнула дверь, послышались голоса. Смех. Ледяная волна прошибла весь пыл. Я резко отпустил её. Она рухнула на бетонный пол, судорожно, с хрипом и рвотными позывами втягивая воздух. Я не оглядывался. Побежал. Убежал в темноту. На следующий день её увезли. Внепланово, срочно. Навсегда. Говорили, родители прислали за ней. Больше я её не видел. Но понял главное. Понял, что реальность… реальность может быть намного круче всех фантазий вместе взятых. И мне захотелось больше. Не просто обладать. Не просто доминировать в темном пролете. Мне хотелось творить. Той ночью, вернувшись в пустую спальню интерната, я лежал без сна. Перед глазами стояло не её испуганное лицо. Нет. Стояла картина. Идеальная, чистая, как первый снег. Белое поле. И на нём — она. Прекрасная, хрупкая, чистая кукла. И алая краска, яркая, как жизнь, которую я мог бы подарить ей… или отнять. Мне захотелось смешать краски. Тёплую, алую кровь и холодную, кристальную белизну снега. Солёный пот страха и шелковистую бледность кожи. Я хотел быть не насильником. Я хотел быть художником. Художником своего удовольствия. Я представлял, как её тело, лишённое воли, будет покорно принимать ту позу, которую я придам ему. Как её глаза, широко раскрытые от ужаса, станут самым ярким акцентом на этом полотне. Как каждый её вздох, каждый хрип будет кистью, проводящей очередной мазок. Я понял, что случай с Настей был лишь эскизом. Черновым наброском. Её увезли слишком рано, не дав мне закончить картину. Не дав насладиться всем процессом от первого и до последнего мазка. Мне нужен был идеальный холст. Безупречный. И идеальные условия. Тишина. Безопасность. Никаких случайных зрителей, способных разрушить шедевр в самый важный момент. Я закрыл глаза и уже видел это. Не тёмный пролёт. Бескрайнее снежное поле под холодной луной. Тишина, нарушаемая лишь хрустом снега под ногами и прерывистым, жалобным дыханием. И я — не мальчик, не жертва. Я — творец. Демиург, перекраивающий реальность по своему усмотрению. И первый мазок на этом чистом холсте будет алым.