Пролог

Был тот самый предвечерний час, когда солнце из ослепительного светила превращается в роскошный декоративный элемент. Золотистый свет лился на мраморные плиты торговой галереи, зажигая огоньки в витринах бутиков, где безмолвно и надменно застыли манекены в одеждах стоимостью с хорошую иномарку. Из главных врат выплыла Элеонора. Именно выплыла. Ее походка была той самой, неспешной и плавной, когда кажется, что ноги едва касаются земли. На ней было льняное платье цвета пыльной розы, которое сидело на ней так безупречно, что поневоле задумываешься – его сшили прямо на ней, пока она спала. В одной руке она держала шоппер из мягчайшей кожи, в другой – тонкий поводок, на котором семенила крошечная, белоснежная болонка с бантиком на макушке. Собачка, по имени Ириска, была таким же аксессуаром, как и сумка – дорогим, безупречным и подчеркивающим статус хозяйки. Элеонора поднесла к уху телефон, от которого тут же раздался восторженный визг ее подруги. – Нет, ты представляешь! – неслось из трубки. – Он ей прямо в ресторане сказал, что чаевые не оставляет, потому что «благодарность должна быть искренней, а не денежной»! – Ужас, – лениво и без тени интереса протянула Элеонора. Ее взгляд скользнул по толпе. Эти люди, эти звуки, эта жизнь – все это было для нее фоном, декорацией, в которой она играла главную роль. Она подняла руку, чтобы поправить солнцезащитные очки, и в этот роковой миг случилось немыслимое. Ириска, увлеченная пролетавшим мимо мотыльком, резко рванула вперед. Хлипкий карабин на поводке щелкнул, и тонкий ремешок выскользнул из расслабленной руки Элеоноры. – Ириска! Это был не крик испуга, а возглас оскорбленного достоинства. Как посмела эта живая игрушка нарушить ее идеальный ритуал? Девушка швырнула телефон в сумку, даже не прервав звонка – пусть та болтовня там сама себя слушает – и ринулась вслед за беглянкой. Сердце ее забилось не от страха за собаку, а от ярости за нарушенный порядок вещей. Ее каблуки отчаянно цокали по плитке, а ветер рвал идеальную прическу. Ириска, довольная внезапной свободой, неслась к выходу на парковку, прямо к двум мужчинам, стоявшим у подножья громадного черного «Гелика». Элеонора успела зарегистрировать их образы. Один, высокий и жилистый, с насмешливыми глазами и шрамом, рассекающим бровь («Шрам», – почему-то сразу и безошибочно назвала его мысленно Элеонора), облокотился о дверь машины, затягиваясь сигаретой. Второй... Второй был другим. Он стоял, засунув руки в карманы дорогих, но как-то по-хулигански надетых брюк, и смотрел на всю эту суету – на несущуюся собачку, на летящую на каблуках девушку – с видом холодного, почти скучающего любопытства. Его лицо, скорее красивое, но со стертой, будто забытой природой резкостью черт, ничего не выражало. И в этом равнодушии была какая-то дикая, притягательная сила. Это был Джокер. Именно он, не меняя позы, одним плавным движением поймал пушистый комочек, едва не врезавшийся ему в ноги. Он держал Ириску на вытянутой руке, как какую-то диковинную, не слишком чистую букашку. Элеонора, запыхавшись, подбежала к ним. Грудь вздымалась, на щеках играл румянец. Она выхватила очки, и ее глаза, большие и яркие, пылали гневом. – Верните мне мою собаку! Немедленно! – скомандовала она, привыкнув, что ее приказы выполняются. Парень со шрамом фыркнул, выпустив струйку дыма. –Слыхал, Джокер? «Немедленно», – передразнил он, и его глаза весело блеснули. Джокер. Значит, так его звали. Он не улыбнулся. Его взгляд скользнул по Элеоноре с ног до головы, оценивающе, медленно, как будто он изучал лот на аукционе. Взгляд был настолько бесстыдным, что у нее даже перехватило дыхание. – А что в качестве вознаграждения? – спросил он. Голос у него был низкий, без единой эмоции. – В качестве вознаграждения я не позвоню своему отцу и не расскажу, что какие-то… гопники пачкают его машину, – парировала Элеонора, с наслаждением заметив, как у Шрама дернулась бровь. Она кивнула на локти, покоившиеся на лакированном боку «Гелика». Джокер наконец-то изменился в лице. Уголки его губ дрогнули в подобии улыбки. Это не было что-то доброе или приятное. Скорее, вид хищника, которому показали забавную мышку. –Ох, – тихо произнес он. – Папочка. Он посмотрел на Шрама, и между ними пробежала какая-то странная, быстрая, как разряд тока, улыбка. Непонимающая. Насмешливая. – Да, милая, – Джокер перевел взгляд обратно на нее, и в его глазах заплясали чертики. – Мы от твоего папы. Можно сказать, его правая рука. И… левая. Он протянул ей Ириску. Элеонора, все еще пылая от ярости и чувства унижения, почти вырвала собачку. Та тут же спрятала морду у нее на груди. – Садись, подбросим, – неожиданно сказал Джокер и кивнул на машину. Шрам, казалось, был немного удивлен, но тут же отскочил от двери и с преувеличенной галантностью ее распахнул. Это была ловушка. Это пахло опасностью за версту. Но в тот момент в Элеоноре говорили не ум и не инстинкт самосохранения. Говорила ее непоколебимая, выстраданная годами уверенность в своей неуязвимости. Эти парни – странные, грубые, от них веяло чем-то диким и чужим, но они работают на отца. А все, кто работает на отца, – это слуги. Пусть и в такой… нестандартной форме. Она бросила на Джокера последний высокомерный взгляд, в котором читалось: «С вами-то мне не страшно», и, прижимая к себе дрожащую Ириску, скользнула в мягкий, прохладный полумрак салона. Дверь с глухим стуком захлопнулась, отрезая ее от прежней, солнечной и безопасной жизни. Она этого еще не знала. Джокер медленно обошел машину, его лицо снова стало каменным и нечитаемым. Шрам, садясь за руль, бросил на него удивленный взгляд. – Чего, Саш? – тихо спросил он, используя настоящее имя. Джокер сел рядом с Элеонорой, та прижалась к дверке. Он повернул к ней голову, и в его глазах плескалась какая-то адская смесь скуки, любопытства и предвкушения. – А ничего, Витя. Люблю я… красивые игрушки, – тихо произнес он, и слова повисли в воздухе, словно обещание чего-то неизбежного. Машина тронулась с места, поглощая асфальт. Игра только начиналась. Салон «Гелика» был похож на бронированную капсулу: тихий, прохладный, отчужденный. Запах дорогой кожи и едва уловимый аромат мужского парфюма смешивались с дрожащим в воздухе чувством опасности. Элеонора, прижимая к себе Ириску, сидела прямо, глядя в окно. Ее королевская уверенность начала давать трещины, но сдаваться она не собиралась. – Вы на Кленовый проезд знаете дорогу? – осведомилась она, не глядя на Джокера. – Или позвоните шоферу отца, он вас проведет. Джокер перевел на нее взгляд. Он развалился на сиденье, его поза была воплощением расслабленной власти, хищника, который знает, что добыча уже в клетке. –А мы не к твоему дому поедем, принцесса, – произнес он мягко. В салоне повисла тишина, густая и звенящая. Элеонора медленно повернула к нему голову. –Что? – это было не испуганное «что?», а требование объяснений, произнесенное сквозь стиснутые зубы. – Говорю, не к твоему дому. Покатаемся. Посмотрим на город, – он улыбнулся, и это была улыбка без тепла, лишь демонстрация идеальных зубов. Шрам за рулем тихо хрипло рассмеялся. Элеонора почувствовала, как ледяная волна страха подкатила к горлу, но она тут же проглотила его. Гнев был лучшим щитом. –Вы совсем охренели? – выдохнула она с презрением. – Я сейчас же позвоню отцу, и он… – А что он сделает? – перебил ее Джокер, наклонившись чуть ближе. Его глаза, серые и холодные, как лед в январе, впились в нее. – Пришлет своих ребят? Так мы, вроде как, его ребята. Ты сама сказала. В его тоне было что-то такое, что заставило ее кровь похолодеть. Она вгляделась в него пристальнее, в эту насмешливую маску, в чужие глаза, и кусочки пазла наконец-то сложились в ужасающую картину. Странная улыбка, которой они обменялись у машины. Этот тон. Эта абсолютная, ничем не прикрытая наглость. – Вы… Вы не работаете на моего отца, – прошептала она. Это была не просьба о подтверждении, а констатация жуткого факта. И тут оба парня рассмеялись. Шрам хлопал ладонью по рулю, его плечи тряслись. А Джокер издавал тихий, шипящий смешок, глядя на нее, будто она только что выдала самый остроумный в мире анекдот. – Блин, Вить, слышишь? – Джокер вытер несуществующую слезу. – Дошло. Рекорд – минут десять на осознание. – Такая вся умная, а туту-туту, – передразнил Шрам. Элеонора почувствовала, как горит лицо. Ее одурачили. Ее, Элеонору, дочь Аркадия Воропаева, впустили в машину как какую-то наивную дурочку. Унижение было жгучим и кислым, как уксус. – Остановите машину. Сию секунду, – ее голос дрогнул, выдавая страх, который она уже не могла скрыть. – Не-а, – просто сказал Джокер, и его улыбка мгновенно исчезла. В его взгляде не осталось и тени веселья. Теперь там была лишь сталь и плохо скрываемое любопытство. – Мы тебя, как и обещали, до дома довезем. Честное джентльменское. – Я не поеду с вами никуда! – почти взвизгнула она, хватаясь за ручку двери. Она была заблокирована. – Успокойся, – его голос прозвучал резко, как удар хлыста. – Не тронем мы тебя, твою собачку и твое платьице. У нас, в отличие от тебя, дела есть. Серьезные. Твоему папе как раз передачка от нашего шефа. Он снова откинулся на сиденье, изучая ее бледное, испуганное лицо с видом ученого, рассматривающего редкий экспонат. –Так что сиди смирно, не позорься. Приедем – выйдешь, побежишь к папе жаловаться. А мы тем временем… поговорим с ним. По-мужски. Машина мчалась по вечернему городу, пронзая его огни. Элеонора прижалась в углу, сжимая в оцепеневших пальцах теплый комочек Ириски. Она была не пассажиркой. Она была заложницей. Вещью, которую везут в качестве доказательства или, того хуже, разменной монеты. И два этих парня, этот Шрам и этот Джокер, были не слугами. Они были посланниками из того мира, о котором отец говорил с ней шепотом, того мира, что всегда оставался за толстыми стенами их дома. И теперь этот мир ворвался в ее розовую, бархатную реальность на черном «Гелике», и его дыхание было холодным и пахло опасностью. «Гелик» с глухим урчанием подкатил к массивным чугунным воротам, за которыми угадывался особняк в стиле неоклассицизма, белоснежный и надменный. Элеонора вся напряглась, ожидая, что ворота откроются, но Шрам даже не сбросил скорость. Он лишь плавно взял левее, и машина, словно призрачный корабль, скользнула в сторону для обслуживающего персонала – неприметную калитку, уже приоткрытую кем-то изнутри. У них везде свои люди, – с ледяной ясностью осенило Элеонору. Это не было вторжением. Это был визит, о котором знали. Знали все, кроме нее. Машина остановилась на гравийной площадке у заднего входа. Еще до того, как Шрам заглушил двигатель, Элеонора рванула на себя ручку двери. На этот раз она поддалась. Она выпорхнула из салона, как пуля, не оглядываясь, не думая ни о чем, кроме одного – добраться до отца. Ее каблуки вязли в гравии, но она неслась вперед, прижимая к груди испуганно скулящую Ириску. За спиной она слышала неторопливые шаги и тихий, насмешливый смех Джокера. Распахнув тяжелую дубовую дверь, она ворвалась в прохладный мраморный холл, промчалась мимо замершего в изумлении дворецкого, взлетела по парадной лестнице, не чувствуя ног. Двери кабинета отца были для нее всегда открыты. Она влетела внутрь, захлебываясь воздухом, и увидела его. Он сидел в своем массивном кожаном кресле за столом из темного дерева, спиной к большим панорамным окнам, за которыми угадывался вечерний сад. Он не работал. Он просто сидел, его мощные, некогда атлетические плечи были расслаблены, а руки лежали на подлокотниках. Он смотрел прямо на вход, и его лицо, обычно выражавшее отеческую нежность, когда он видел ее, было абсолютно спокойно и холодно. Каменная маска. – Папа! – выдохнула она, подбегая к нему и буквально прячась за его спину, как за неприступной скалой. Ее пальцы впились в ткань его пиджака. – Они… они в машине… они обманули меня… Она ждала, что он вскочит, что его лицо исказится гневом, что он схватит телефон или кнопку вызова охраны. Но он не двинулся с места. Лишь его рука медленно поднялась и легла поверх ее дрожащих пальцев, сжимавших его плечо. Жест был скорее не утешительным, а усмиряющим. Успокойся. Молчи. В дверях кабинета возникли двое. Они вошли без стука, легко и непринужденно, как хозяева. Шрам остановился у порога, засунув руки в карманы, его взгляд с любопытством скользнул по богатой обстановке. Джокер прошел чуть дальше, его глаза встретились с глазами человека за столом. И в этих глазах не было ни страха, ни подобострастия. Было холодное, почти профессиональное любопытство. Из глубины кабинета, из-за портьеры, вышли двое крепких мужчин в темных костюмах. Охрана. Их лица были напряжены, руки готовы к действию. Они сделали шаг в сторону пришельцев. И тут отец Элеоноры, не отрывая взгляда от Джокера, чуть заметным движением поднял руку. Всего лишь палец. Но этого было достаточно. Охранники замерли на месте, как статуи. В кабинете воцарилась тишина, нарушаемая лишь прерывистым дыханием Элеоноры. Она смотрела на отца, на его профиль, и не узнавала его. Это был не ее папа. Это был кто-то другой. Холодный, опасный незнакомец. Наконец он заговорил. Его голос был низким, ровным и обжигающе холодным, как сухой лед. В нем не дрогнуло ни единой струны. – Зачем вы здесь? – спросил Аркадий Воропаев. Джокер медленно, почти лениво, улыбнулся. Это была не улыбка радости, а оскал, демонстрация силы. – Ворон передает привет, – произнес он тихо, и эти слова повисли в воздухе, словно отравленные клинки. – И приглашение к разговору. На новых условиях. «Котёл» был не просто баром. Это было сакральное место для переговоров, некое подобие нейтральной полосы между двумя враждующими государствами. Глубокие полукруглые диваны в VIP-зоне, обитые бархатом цвета старого бургундского, поглощали звук и свет, создавая интимный, почти исповедальный полумрак. Отсюда не было видно танцпола или бара, лишь приглушенный гул баса отдавался в костях. Здесь решались судьбы районов, жизней и крупных сумм. За низким столиком из черного дерева лицом друг к другу сидели два бугра. Два пахана. Два хозяина жизни. Вениамин Воронов, по кличке Ворон, восседал, откинувшись на спинку дивана. Темный, почти черный пиджак и руки, лежащие на коленях крупными, спокойными кистями. Его лицо, испещренное морщинами-трещинами, не выражало ничего, кроме усталой концентрации. Он был как старый, занесенный илом вулкан – тихий, но от этого не менее опасный. Напротив него Аркадий Воропаев сидел прямо, собранно, как шахматист перед решающим ходом. Его костюм – идеального кроя, его осанка – вышколенная годами власти. Он не пытался казаться «своим» в этом полукриминальном антураже. Он был здесь иностранец, но иностранец, чей паспорт – это его влияние и капитал. Между ними на столе стоял виски. Не распитый. Просто стоял, как ритуальный атрибут. Они уважали друг друга. Не как друзья, а как два опытных хищника, поделивших лес и знающих силу укуса соперника. Каждый крышевал свои районы, контролировал свои потоки, и эта хрупкая экосистема держалась на их личном паритете. Разговор был тихим, слова падали, как отточенные камешки. «…понимаешь, Аркадий, рынок меняется…» «…я знаю, Вениамин. Но твои люди слишком жадно смотрят на мои прилавки…» И вот, в эту размеренную, деловую беседу Воропаев вставил лезвие. Он не повысил голос. Он просто произнес, глядя прямо в глаза Ворону: –Первое. Чтобы твой пацан извинился перед моей дочерью. Лично. Сейчас. Ворон медленно перевел взгляд на Джокера, который стоял поодаль, прислонившись к стене, с лицом, на котором читалось скучающее презрение. Затем его взгляд вернулся к Воропаеву. –Дети… – начал он тягуче. –Дети – вне игры, – отрезал Воропаев. – Это было правилом. Ты его нарушил. Ворон на секунду замер, его тяжелый взгляд изучал лицо собеседника. Он кивнул. Один раз. Сухо. Он признал правоту. –Саш. Подойди. Джокер оттолкнулся от стены и неспешно подошел к столу. Его поза была вызывающе расслабленной. –Извинись, – коротко бросил Ворон. Джокер посмотрел на Элеонору. Та сидела, стараясь сохранить надменное спокойствие, но в уголках ее губ пряталась едва заметная, торжествующая ухмылочка. Маленькая победа. Она поймала его взгляд и держала его, чувствуя, как по телу разливается сладкая отрава триумфа. Джокер задержал взгляд на ней на секунду дольше, чем нужно, его глаза сузились. Казалось, он сейчас плюнет или скажет что-то колкое. Но он лишь скривил губы в подобии улыбки и произнес глухо, без тени раскаяния: –Извини. Это было не извинение. Это была формальность. Констатация факта, что ему приказали, и он выполнил. Но для Эли и этого было достаточно. Она едва заметно кивнула, чувствуя себя королевой, только что проучившей дерзкого вассала. – Хорошо, – Воропаев обернулся к дочери, и его взгляд смягчился ровно на градус. – Солнышко, нам нужно обсудить кое-что скучное. Взрослое. Не думаю, что тебе стоит это слушать. Иди, развлекись. Закажи себе коктейль. Эля хотела было возразить, но по выражению его глаз поняла – приказ обсуждению не подлежит. Она нехотя поднялась, бросив последний высокомерный взгляд на Джокера. Ворон, следя за ситуацией, махнул рукой в сторону своего подопечного. –И ты, Джокер, не стой столбом. Грехи мотаешь. Ступай, проследи, чтобы принцессе никто не надоел. Это был приказ, замаскированный под предложение. И для Джокера он прозвучал как пощечина. «Ступай, как паж, прислуживать этой кисейной барышне». Его челюсть напряглась. Он бросил на Ворона быстрый, горячий взгляд, полный немого возмущения. Но ослушаться он не мог. Скрестив на сердце руки, он медленно, демонстративно нехотя, поплелся вслед за удаляющейся Элеонорой. Двери в основную зону бара закрылись, оставив двух бугров наедине с их большими играми. А за дверьми начиналась другая игра – маленькая, личная и куда более непредсказуемая. Отойдя от стола, Эля постаралась сохранить королевскую осанку, но внутри все пело от торжества. Он извинился. Этот наглый, холодный тип скривил рот и извинился перед ней. Она чувствовала себя победительницей, вернувшей себе утраченный было статус. И этот наряд, выбранный сегодня утром с таким тщанием, теперь казался ей не просто одеждой, а боевым облачением. На ней было короткое платье-футляр из черного бархата, сидевшее на ней как влитое. Материя была настолько плотной и матовой, что, казалось, поглощала свет, делая ее фигуру графичной и загадочной. Единственным украшением служила тонкая золотая цепочка на шее с маленьким подвеском-слезкой из черного опала. На ногах – туфли-лодочки на каблуке-шпильке такой же убийственной высоты, но сегодня они дарили не боль, а чувство непоколебимой уверенности. Просто, безупречно и по-ударному дорого. Она знала, что в этом полумраке ее образ будет работать на нее, как стелс-истребитель – заметный, но неуязвимый. Она скользнула на барный стул, изящно подогнув ноги. Бармен, старый знакомый, лишь кивнул ей – он уже знал ее заказ. Через минуту перед ней стоял бокал с ее классическим «Космополитеном», ледяным, розовым и обманчиво легким. Эля сделала глоток, позволив сладковато-кислому вкусу разлиться по нёбу, и повернулась к сцене. Там, в луче софита, стояла та самая джазовая дива, которую она видела здесь не раз. Женщина в платье с пайетками, с голосом, как прокуренный бархат, пела о несчастной любви. Эля слушала, полузакрыв глаза, погружаясь в атмосферу. Это была ее привычная среда – красивая, стильная, безопасная. Мир, где все проблемы решаются щелчком пальцев или звонком отцу. Идиллию нарушило присутствие, возникшее слева. Кто-то грузно опустился на соседний стул, и от него потянуло волной дешевого парфюма, перебивающего аромат хорошего виски. – Эй, красотка, одиноко такой прелести скучать? – просипел мужской голос, славящийся и приторный. Эля медленно, с преувеличенной неохотой повернула голову. Перед ней сидел тип лет сорока, в яркой, кричащей рубашке с расстегнутыми пуговицами, обнажавшей цепь с массивным кулоном. Его лицо лоснилось, а взгляд был наглым и оценивающим. Типичный «новый русский», пытающийся купить себе кусок этой гламурной жизни, в которой он вечно чувствовал себя чужаком. Эля холодно окинула его взглядом с ног до головы, задержавшись на безвкусных туфлях с длинными носами. –У меня нет желания с вами общаться, – произнесла она ровным, ледяным тоном, каким говорят с назойливым официантом, и повернулась обратно к сцене. Но тип не унимался. Он подвинулся ближе, и его дыхание, с примесью алкоголя, коснулось ее щеки. –Да ладно тебе, не ломайся! Я серьезный человек, могу тебе многое предложить. Угощу тебя чем-нибудь покрепче? – он щелкнул пальцами, пытаясь привлечь внимание бармена, но тот сделал вид, что не замечает. Эля почувствовала, как по спине пробежали мурашки от омерзения. Она сжала бокал так, что костяшки пальцев побелели. Сцена из детства, когда какая-нибудь тварь позволяла себе лишнее на приеме, и отец одним взглядом заставлял ее отступить. Но отца сейчас не было рядом. Только она, этот навязчивый хам и… Эля уже собралась вылить остатки коктейля в наглое лоснящееся лицо, как вдруг из-за спины хама раздался спокойный, обезжиренный голос, в котором звенела сталь. – Уши себе отдавать не хочешь? – произнес Джокер. Он стоял вполоборота, засунув руки в карманы, и смотрел куда-то мимо обоих, словно наблюдал за скучным спектаклем. – Отойди. Тихо. Тип обернулся, готовый излить на обидчика всю свою обиду и алкогольную браваду. Но, встретившись взглядом с Джокером, он резко сник. Словно из него вынули хребет. В этих глазах не было ни злобы, ни угрозы — лишь ледяное, безразличное обещание необратимых последствий. Даже не кивнув, мужчина в яркой рубашке бесшумно соскользнул с табурета и растворился в толпе. Эля перевела дух. Гнев все еще пылал у нее внутри, но теперь он был окрашен досадой. Досадой, что ее вновь выручили. И именно он. – Я бы, и сама прекрасно справилась, — выдохнула она, глядя в свой бокал. Джокер медленно повернул к ней голову. Уголок его рта дрогнул. –Не сомневаюсь. Плеснула бы в него этим розовым сиропом. А он бы, мокрый и оскорбленный, пошел жаловаться моему боссу, что какая-то кисейная барышня портит ему вечер. И мне потом разгребать. Так что это была чистая прагматика. Эля сжала губы. Он снова сводил все к своей «работе», к этому грязному миру, в котором он существовал. Но в его словах была своя, циничная правда. – «Кисейная барышня»? — передразнила она, наконец глядя на него. В его глазах не было прежней насмешки, лишь усталое любопытство. — А ты сам-то кто? Парень с блатными погонами? Джокер коротко усмехнулся и, не спрашивая, занял место только что освободившееся место. –Погоны носят менты. А я… — он поднял палец, поймав взгляд бармена, и показал жестом на свой старый добрый виски. — Я больше по части беспредела. Но по правилам. – Каким еще правилам? — фыркнула Эля, делая глоток. Коктейль уже казался ей приторным. – Его правилам, — кивком в сторону VIP-зоны ответил Джокер. Получив свой стакан, он медленно его покрутил, наблюдая за игрой света в янтарной жидкости. — Ты думаешь, твой папочка стал тем, кем стал, играя в кристальную честность? Он просто играет в другие шахматы. А мы — пешки, которые иногда превращаются в ферзей. Или сгорают. Он говорил это без тени жалости к себе. Констатировал. И в этой отстраненности была какая-то своя, мрачная философия. Эля всегда видела отца как скалу, как неприступную крепость. А этот парень видел в нем игрока. И, возможно, понимал его лучше, чем она. Они сидели молча, под звуки джаза. Напряжение между ними все еще висело в воздухе, но его острота притупилась. Сменилась странным, настороженным изучением. – А ты не боишься? — вдруг спросила Эля, глядя на его руки. Сильные, с четко прорисованными сухожилиями, с несколькими тонкими шрамами на костяшках. Джокер повернулся к ней. В его глазах мелькнула искорка чего-то живого, не циничного. –Чего? Того, что какой-нибудь ушлец в кричащей рубашке придет ко мне с претензиями? — Он усмехнулся. — Нет. Я боюсь скуки. А это… — он обвел бар взглядом, — …это хоть какое-то развлечение. Эля неожиданно для себя рассмеялась. Коротко, тихо. Это был смех признания. Признания в том, что и ее собственная, роскошная жизнь временами была невыносимо скучной. – Похоже, у нас есть кое-что общее, — произнесла она, и в ее голосе уже не было прежней высокомерной ноты. Джокер внимательно посмотрел на нее, впервые за весь вечер по-настоящему заинтересованно. Он поднял свой стакан. –За развлечение, — сказал он просто. И Эля, после секундной паузы, чокнулась с ним своим бокалом. Звук «чпок» был тихим, но в нем рухнула стена. Они еще не были друзьями. Они даже не были союзниками. Но они нашли общий язык — язык двух людей, запертых в золотых клетках, которые вдруг увидели в друг друге что-то знакомое. Что-то опасное и потому невероятно интересное. Соглашение. Она помнила тот вечер, когда отец вернулся с переговоров с Вороном не с каменным лицом полководца, а с легкой, почти неуловимой улыбкой. «Мы нашли общий язык, солнышко. Теперь мы партнеры». Мир, который раньше делился на «наших» и «опасных чужих», вдруг слился. И самыми яркими символами этого нового порядка стали двое – Шрам и Джокер. Фарфоровая кукла. Сначала их присутствие было тенью. Они появлялись неизвестно откуда, когда она шла по университету или засиживалась в кафе. Шрам мог грубовато пошутить: «Эль, не задерживайся, а то папаша взвоет». А Джокер… Джокер сначала просто молча наблюдал. Его взгляд был все таким же оценивающим, но в нем пропала насмешка, появилось что-то вроде ответственности. Он был ее тихим, невидимым щитом. Она злилась, чувствуя себя той самой фарфоровой куклой, но постепенно привыкла. Его молчаливая сила стала для нее таким же фоном, как и дорогие вещи. Сближение. Оно случилось не в один момент. Это была череда случайных встреч, когда он провожал ее позже обычного. Разговоры в машине изначально колючие, полные взаимных уколов, постепенно становились глубже. Он как-то раз сказал, глядя в лобовое стекло: «Ты думаешь, у тебя клетка? Попробуй пожить в моей». И она вдруг увидела за его маской не просто головореза, а человека, запертого в роли, которую он сам для себя выбрал, но из которой не мог выбраться. Она начала видеть в нем того, кто понимает ее мир, потому что сам живет в похожем, только с другого конца. Тайное счастье. Когда они признались друг другу в чувствах, это было похоже на заговор. Они скрывались от всех, превращая свои встречи в украденные моменты где-то на заброшенных складах, в ночных парках, в его квартире, куда он ее тайком приводил. Это было пьяняще и страшно. А потом они все же рассказали. И случилось чудо – и Ворон, и ее отец были рады. Не просто согласны, а искренне довольны. «Крепкий союз», – сказал Ворон, хлопая отца по плечу. «Главное, чтобы он тебя берег», – сказал отец, и в его глазах читалось странное облегчение. Казалось, пазл сложился идеально. Измена. Она хотела сделать ему сюрприз. Приехала раньше, купила его любимый виски. Дверь в его квартиру была не заперта. В прихожей она увидела чужую туфлю на шпильке. А в гостиной… В гостиной он стоял у бара, с тем же стаканом в руке, а к нему на груди прижималась та самая джазовая певица из «Котла». Та самая, с голосом как прокуренный бархат. Они не целовались. Они просто стояли, и он смотрел на нее с тем видом скучающего любопытства, с каким когда-то смотрел на саму Элю. Эля не кричала. Она просто развернулась и ушла. Он даже не побежал за ней. Разговор с отцом. Она приехала домой, сказав, что устала и хочет отдохнуть. Сидела в своей безупречной комнате и смотрела в окно, не видя ничего. Через пару дней отец вошел к ней. «Слушай, солнышко… Нам с Вениамином нужно расширяться. Основные активы теперь в другом городе. Мне придется переехать». Он помолчал, глядя на нее с надеждой. «Ты же… останешься с Александром? У вас же все так хорошо». Она посмотрела на него – своего сильного, всевидящего отца, который в этот момент был слеп как крот. И сказала ровным, пустым голосом: «Нет, пап. Я поеду с тобой». Фасад. Теперь они живут в другом городе. Отец и Ворон периодически созваниваются, обсуждают бизнес. Иногда Ворон спрашивает: «Как там твоя принцесса? Учатся, наверное?» И отец, улыбаясь, отвечает: «Да, все прекрасно, вон как твой Саша по ней скучает». Они до сих пор верят в эту сказку. Верят, что их дети – живой символ их удачного альянса, что у них все хорошо. А Эля все помнит. Помнит тепло его руки. Помнит его смех, редкий и по-настоящему живой. Помнит, как он отшил того хама в баре. И помнит тупую боль в груди, когда она увидела его с другой. И самое главное – она помнит, как научилась носить маску, такую же безупречную, как и ее платья. Маску, под которой скрывается не наивная принцесса, а женщина, которую жестоко научили, что даже в самой красивой сказке может прятаться грязная реальность. И они, эти два всесильных бугра, до сих пор об этом не догадываются.