задание второе

      Где она?       С утра, когда я проснулся, Грейнджер уже не было в башне, и в преддверии экзаменов в этом не было ничего необычного, но за завтраком ее тоже не оказалось. И вот это уже ярко выбивалось из диапазона нормы.        Хотя стоило ли вообще заикаться о чем-то нормальном в свете последних событий? Полагаю, нет. Нить, до сих пор обнимающая мизинец, — прямое тому подтверждение.       Но все же… она прежде не пропускала завтраки. Никогда. Ведь «завтрак — это самый важный прием пищи за день, Драко». Именно так она ворчала каждый раз, стаскивая одеяло с босых ног, когда после звонка будильника чаша невидимых весов внутри моего мозга склонялась в пользу отдыха, а не овсянки с орехами и медом. Нужно ли говорить, что я никогда не мог противостоять ей по-настоящему: едва разлепляя веки, позорно сдавался и неизменно тащился в большой зал.       Нервы, плотно натянутые еще со вчерашнего дня, дребезжали подобно струнам под кожей, отдавая короткими импульсами в губах. Грейнджер была во мне постоянно, но прямо сейчас, здесь ее не было. Ни через десять, ни через двадцать минут кудрявая макушка так и не заскользила среди толпы голодных учеников, целеустремленно направляясь в мою сторону. Гермиона все делала целеустремленно: от чистки зубов до составления списка подарков на Рождество. Чего она не делала, так это не опаздывала.       Черт.        С каждым вздохом я ненавидел себя все больше и больше, сильнее и сильнее. За все в целом и за чертов поцелуй в частности, но если попросили бы вычленить суть прямо сейчас, я бы назвал две основные причины. Во-первых, потому что не имел в данный момент абсолютно никакой смелости, чтобы пойти и отыскать ее, а во-вторых, потому что к концу зимнего семестра, как полнейший идиот, уже не мог вынести даже одного завтрака без ее непосредственного присутствия.       Блядство. Я так и знал, что происходящее обернется кошмаром. Игнорированием или куда хуже — полным дистанцированием от нашей дружбы и меня. Поддавшись глупой игре, я все испортил, напугал ее и теперь больше никогда…       — Привет, — мягкий чмок в щеку прерывает мысли, а заодно останавливает дыхание и замедляет пульс. — Миссис Пинс двадцать минут пыталась доказать мне, что я не сдала ей книгу по рунам, — щебечет Гермиона, усаживаясь на скамейку рядом со мной, пока зрение, вероятно, изменяет мне следом за остальными системно отказывающими органами, потому что взгляд не держится прямо, то и дело опускаясь на припухшие губы напротив. — Можешь вообще такое представить? Грымзе пора на пенсию, если она неспособна корректно вести картотеку.        — Может, пыль забилась ей в мозги… — едва слышно произношу я, все еще не веря собственным глазам.       Конечно, возможно, все это мираж, реалистичный и прекрасный, мираж, услужливо подброшенный серым веществом, размоченным эмоциями в кашу.        Она тут. Все еще тут. Не прячет взгляд, не избегает прикосновений и не пытается выстроить дистанцию после ночи, когда я ровно на двадцать чертовых минут с удовольствием заталкивал язык ей в глотку.       Мерлин… Это вообще нормально, или я просто не заметил, как поехал крышей? Может, я все еще сплю или, например, впал в кому и теперь лежу в медкрыле, запертый в собственном обезумевшем теле без права движения и голоса, отвратительно пуская пузырящиеся слюни? Неосознанно стремясь проверить данную теорию, я провожу тыльной стороной ладони по подбородку и, к собственному удивлению, все же обнаруживаю ее сухой.        — Ты в норме? — спрашиваю аккуратно, пытаясь не выдать собственную растерянность.       По ощущениям нейронные связи одна за другой отключаются, уходя в отставку. Пока Грейнджер наливает себе полный стакан тыквенного сока, продолжая жаловаться на проблемы с книгами и выискивая не сильно зажаренные кусочки бекона для любимого яичного сэндвича, я не могу сказать ничего даже отчасти вменяемого.       «Может, пыль забилась ей в мозги…»       Какой же идиот.       — Немного не выспалась, — пожимает плечами Гермиона. — Но в целом не критично, — продолжает и сразу делает второй укус сэндвича. — Ты какой-то бледный. Что-то случилось? Уже пришло новое задание?       — Что? Нет, просто я… — запинаюсь, почти захлебываясь собственным кофе. — Не знаю. Наверное, переживал, что ты… что мы не сможем общаться как раньше после этой ночи.        Я в чертовом ужасе. Отделаться от чувства, что случившийся между нами поцелуй волнует меня куда больше, не получается.       Почему она спокойна?       Странно.        Это же странно?       — Мы со всем справимся, — отвечает Грейнджер легко с теплой улыбкой. — Это же ты и я. Ни с кем другим я бы не смогла пройти нечто подобное.       — Точно.       Лишь от мысли, что она делает это с кем-то другим, мне становится плохо: кровь закипает в венах, а желание отрывать головы возрастает в геометрической прогрессии.       — К тому же, я планирую заглянуть к профессору и уточнить, знает ли он про случаи принудительного соединения душ или, может, случайного или…       — Или, может, он в курсе, обижался ли хренов камень когда-то на людей, что не уважали его? — быстро и немного зло вставляю я. — Если нет, предложи нас в качестве лабораторных крыс. Уверен, старик обрадуется и решит написать какую-нибудь диссертацию, за которую магическое сообщество с превеликим удовольствием даст ему позолоченную грамоту.       — Не ерничай, — несильный толчок в плечо невольно заставляет улыбнуться, моментально купируя зарождающийся приступ раздражения. — Я не собираюсь рассказывать про нас. Просто поинтересуюсь о прецедентах.       — Очень дипломатично, львенок, — выпивая залпом остатки своего слегка разбавленного молоком кофе, я на долю секунды надеюсь на то, чтобы прецедентов, способных исправить нашу связь, не нашлось.       Мрак.

⸻

             Я беру свои гребаные слова обратно ровно в тот момент, когда после собрания старост по пути в башню прямо в коридоре (спасибо, что пустом) перед нами с Гермионой материализуется свиток с новым заданием.

ЗАДАНИЕ ВТОРОЕ

обоюдный петтинг

˖⁺‧₊˚♡˚₊‧⁺˖

[срок исполнения: до полуночи]

      — Да какого черта, — рычу я и, не обращая внимания на Грейнджер, разворачиваюсь в сторону кабинета истории, чтобы раскрошить чертов булыжник в пыль.        Нет камня — нет проблем.       — Малфой, куда ты собрался? — доносится словно сквозь толщу воды, но я не могу вовремя нажать на тормоза. Единственное, на что я сейчас способен, — это идти вперед и еще несколько минут держать бомбарду на кончике палочки.       — Я закончу этот цирк прямо сейчас, — шиплю себе под нос и уже через несколько поворотов оказываюсь у нужной двери. Собрание старост проходит на том же этаже, что и уроки истории, где в кабинете Флитвика все еще стоит виновник всех наших бед.       Произнося негромкое «Алохомора», я чувствую, как магия внутри меня вибрирует под натиском пронзающих тело эмоций. Щелчок замка на мгновение оглушает, но я сразу же тяну на себя дубовую створку, быстро проскальзывая внутрь.        Тишина. Безмолвная тишина, на краю которой где-то вдалеке постукивают приближающиеся шаги Гермионы. Она обволакивает, но не лишает решимости. Зрачки жгутся, будто из них вот-вот полыхнет пламя. Чертов проводник стоит у окна, объятый лунным светом, и корчит из себя безобидную хренотень, на самом-то деле являясь гребаным монстром.        Петтинг. Блядский обоюдный петтинг.       Серьезно?!       Больше не думая, я замахиваюсь палочкой перед собой.       — Бомбарда, — уверенно слетает с губ на выдохе.       Удар.       Удар.       Удар.       Сердце отбивает ровно три такта в ожидании, но разрушений, обычно следующих за заклинанием, не наступает. Сраный камень остается цел и невредим даже после того, как в кабинет влетает Грейнджер, а я произношу новое, уже более уверенное: «Бомбарда Максима».       — Прекрати, — с опозданием хватаясь за руку с зажатой в ней палочкой, Гермиона оттаскивает меня в сторону. — Хватит, Драко. Пожалуйста. Это бесполезно. Мы же уже обсуждали это днем.       Да, мы все это, мать вашу, обсуждали. И отсутствие подобных случаев на памяти Флитвика и поразительное отсутствие решения в целом, кроме, конечно же, бездумного подчинения. Но сейчас я думаю лишь о том, что даже если эта глыба из гранита не разлетится на мелкие осколки под давлением инородных для нее магических потоков, мне все равно станет легче от самой возможности ударить по «злостному противнику» заклинанием.        И вот мы тут. А мне плохо, как никогда. Мне, черт возьми, хуже, чем было «до», а на извращенском булыжнике, который, очевидно, решил свести меня с ума в рекордные сроки, нет ни царапины. Ни одна мудацкая пылинка не упала на пол.       — Я не хочу выполнять эти тупые задания, — говорю, пятясь в сторону парты, а после, почувствовав слабость, опираюсь о нее. — Я не хочу получать наказания. Не хочу терять нашу дружбу, потому что... Не могу потерять тебя, — признаюсь я, так и не подняв головы.       Отчаяние удушливой сладостью затекает внутрь через носовые пазухи, когда моих скул слишком неожиданно и нежно касаются хрупкие ладони. Холодные настолько, что кожа под ними, уверен, горит ярко-алым.        — Ты никогда не потеряешь меня, — Грейнджер требовательно тянет наверх, заставляет запрокинуть голову и посмотреть прямо на нее. В упор, в эти огромные карие глаза, что сейчас прячутся за темнотой. — Понятно?       Такие простые, но громкие слова, в которые хочется верить, несмотря ни на что. И я почти верю. Особенно когда она вдруг первой касается моих губ своими.       В мозгу коротит. Я не до конца понимаю, зачем она это делает. Мой маленький львенок привычно рвется в бой первым, но ради чего? Просто так? Потому что может? Или считает, что так проще выполнить задание, наспех перейдя к ласкам, которые мы обязаны подарить друг другу до полуночи, и побыстрее со всем этим покончить.        Кошмар. Мне нужно отстраниться. Придумать другой, механический, сухой как пустыня план, лишенный чувств и этих дурацких электрических разрядов, бьющих прямиком в сердце.       Бам-бам-бам. На поражение.       По-хорошему нужно все это прекратить, но я чертова тряпка. Когда дело касается Гермионы Грейнджер, я становлюсь самой тупой рыбой в океане, тонущей в напряженном контакте глаз и ярко-расцветающей нужде. Это захватывает. Целиком и полностью. И потому с каждым новым касанием я отключаюсь от реальности. Пропадаю и хороню собственные принципы. Снова и снова становлюсь эгоистом, что верит в красивую мимолетную ложь и игнорирует предупреждение о долгой и неизлечимой зависимости.        Скоро не будет достаточно.        Уже недостаточно.        Но на тело мягкими волнами накатывает теперь уже знакомое тепло от ее близости. Оно закручивается в солнечном сплетении и опускается ниже с каждым раскрытием легких, заставляя подумать о последствиях когда-нибудь потом. Точно не сейчас. Не тут.       В следующую секунду я притягиваю стройное тело к себе теснее, увожу дальше в тень у самой стены. Быстро меняю нас местами и, не отрываясь от поцелуя, подхватываю Гермиону под бедра и усаживаю на парту, втискиваясь прямо между разведенных ног. Бедро притирается ровно к шву тонких колготок. Возбуждение, что нарастает во мне с каждой секундой, все сильнее и сильнее поглощает без остатка, подчиняет желанию каждый атом и клетку.        Заводиться до предела так быстро — чертово фиаско.        — Скажи мне, что для тебя приемлемо, — задыхаясь, шепчу я Грейнджер на ухо и опускаюсь поцелуями от мочки ниже по шее к ключицам. Слизываю ее бешеный пульс языком. — Нам необязательно идти до конца. Мы можем просто…       — Мне все равно, — она сама подается вперед, совершенно порочно потираясь о мою ногу. — Я доверяю тебе.       Блядство. Не стоило ей этого говорить. Когда карт-бланш получен, остановиться еще сложнее.        Меня натурально ведет: от ее под властью гормонов пропавшей скромности, от томных вздохов и мягких движений таза. Ответный жар скользит по центру спины к копчику, испытующе потягивает низ живота и резким импульсом на грани боли проходится по паху. Происходящее кажется наилучшим из ощущений, что существует в жизни. Каждый вдох — последний. Каждый мимолетный взгляд полуоткрытых глаз пробивает насквозь.       Мы ходим по грани. Я тянусь вперед, вновь обрывая расстояние в считанные миллиметры, но теперь лишь слегка прикусываю чужую нижнюю губу. Не даю больше и не беру взамен. Я слегка отстраняюсь и вижу, как медленно и пьяно моргает Гермиона, как длинные ресницы бросают тени на раскрасневшиеся щеки, как мечется вниз и вверх грудная клетка под форменной жилеткой, как подрагивающие руки тянутся ко мне ближе.       Быть подальше не выходит. Не выходило и, наверное, никогда не получится. Ее хочется невероятно. Прижать. Растворить в себе. Укусить, оставив метку, даже если и временную. Я даю Грейнджер последний шанс ускользнуть, но она не убегает. Наивный львенок. Остается рядом в нашей общей клетке, постепенно нагреваясь и растворяясь в происходящем.        А дальше безумие, безостановочное движение навстречу до стука зубов и ноющих колик на границе корней оттянутых волос, в сопровождении коротких полустонов — несдержанных, горячих и бесконечно неправильных. Поцелуи совсем не похожи на вчерашние: они намного порочнее и глубже. Они мокрые и непристойные.        Эмоции шкалят, но когда холодная ладошка прикасается к давно проступившей эрекции, оттягивающей ткань классических черных брюк, я с низким хрипом разрываю наши губы, прислоняясь влажным лбом к ее.       Чистый восторг. Никакая фантазия не сравнится с реальностью. Воображение, к сожалению, имеет свои ограничения, решительность Гермионы — нет.       Полностью отпуская себя, я сдвигаю свою руку с ее талии вниз, по пути стискиваю желанные упругие бедра, а после быстро нахожу необходимое. Слегка погладив костяшки ее пальцев, я накрываю их и теперь уже двумя нашими ладонями сжимаю мой до неприличия твердый член.       — Блять, — вырывается с очередным стоном. Такого я долго не выдержу. Я и «недолго» не выдержу.       С трудом приоткрыв глаза, я быстро разворачиваю свою руку, прижимая ту к промежности Грейнджер. Горячей до одури даже через слой капрона и нижнего белья. Веду с легким нажимом вверх и очерчиваю небольшой круг, одновременно с тем толкаясь бедрами вперед.       — Драко…        — Ш-ш-ш, — еле слышно в ответ на ее всхлип. Никакое «приятно» не может описать возникшие в теле ощущения. — Львенок, все в порядке.        Наверное, я говорю это больше для себя. Убеждаю, что если кончу спустя считанные секунды от ее близости, это ничего не изменит.       — Я не… — бессознательно произносит Гермиона, закатывая глаза, когда я начинаю с большим давлением поглаживать область вокруг клитора. Чувствовать его под пальцами совершенно лишает самообладания. — Уже скоро… Я…       — Я тоже. Я тоже, львенок. Не сдерживайся.       Губы больше не успевают смыкаться в поцелуе. От становящихся все более и более интенсивных толчков получается только дышать друг другом. Сгорать, короткими мазками касаясь разогретой до критической отметки кожи, и с невероятной скоростью стремиться к столь близкому финалу.       Твою ж...       Уже спустя минуту трение становится невыносимым. Чувствительность достигает предела, и от ощущения мокнущей от оргазма Грейнджер я сам кончаю, не имея никакой возможности больше сдерживаться.        В момент пика мне закладывает уши, и кажется, что чертова нить проходит теперь напрямую через сердце. И это настолько же хорошо, насколько похоже на наказание.