Часть 4

      Дочери соскучились. Не столько по нему, сколько по возможности не соблюдать правила. Близняшки завораживали его загадочной силой природы, создавшей двух одинаковых с виду, но разных по характеру людей. Он наблюдал их различия, их взаимную сонаправленность друг к другу, их непохожесть ни на него, ни на Лавинию. И в глубине души, испытывал облегчение от того, что эти девочки похожи лишь друг на друга. Когда Лавиния была беременна и ходила с огромным животом, она была уверена, что родится мальчик — крупный и сильный, а родились две девочки, но Марк никогда не сожалел об этом.       Обе требовали, чтобы он катал их на плечах, но Тирра при этом просила нести ее в разные места, чтобы посмотреть на них сверху, легко залезала и легко слезала, а Юлия долго не решалась залезть, и потом долго не слезала, получая удовольствие не столько от высоты, сколько от близости.       Бее такие развлечения были уже не по возрасту, с ее длинными платьями и почти взрослой прической, но она тоже хотела свою долю внимания — игру в кости или вопрос о чем-нибудь, прогулку. И Марк давал это. Между бумагами, просителями, рутиной старался давать.       Лазор никогда не просила его внимания или что-то сделать для нее. Только быть рядом, когда ей это было нужно или интересно. И сейчас, вернувшись из полугодичного плавания, он ясно считывал её потребность в общении. Но для себя он всё ещё не мог найти подходящую форму этого «рядом», с учётом того, как Лазор менялась.       Когда они с Маркусом уходили в плавание, Лазор была худым ребёнком, начавшим резко расти — с непомерно удлиняющимися ногами и руками. Теперь, когда они вернулись, она стала больше похожа на девушку. На девушку с манерами мальчишки-сорванца.       И Марк не знал, как объяснить ей эту перемену. Да и нужно ли было объяснять — возможно, это было дело женщины. Он и сам себе пока не объяснил.       — Можно я пойду на твоей лодке сегодня? — спросила Лазор.       — Ты теперь ходишь одна? — Марк невольно нахмурился. Он знал, что она умеет достаточно, чтобы справиться, но мир был полон случайностей.       Лазор кивнула — довольная. В этом кивке была и гордость за то, что она может выходить под парусом сама, и удовлетворение от того, что она добилась своего без прямой просьбы.       Марк поймал себя на мысли, что теперь вечером всё равно окажется на причале.       Днём он проверил лодку, осмотрел дно, смазал уключины, продёргал крепления паруса.       Она ходила на его лодке эти полгода одна — Марк понял это по мелким следам знакомого, но не его присутствия: чуть по-другому сложенный плащ под сиденьем, след сандалий, упиравшихся в доски при гребле, оставленный между её детскими следами и его собственными.       Уходя в плавание, он разрешил рыбаку с виллы брать Лазор с собой, если захочет, но она захотела делать всё сама. Удивляться было глупо, пугаться — поздно. И астролябию она наверняка сломала, пытаясь использовать в море.       Он пришел на причал вечером в новом качестве — того, кто остается на берегу.       — Пошли вместе, — позвала Лазор.       — В другой раз, — ответил Марк.       Она немного расстроилась, но справилась с отшвартовкой быстро и умело, а потом начала грести. В ее движениях были сила и гибкость, привычка и внимание.       — За мысом сегодня «барашки», — предупредил Марк.       — Знаю, — донеслось с удаляющейся лодки.       Он обозначил грань, она обещала за нее не заходить.       Марк простоял на причале, пока лодка не ушла за горизонт. Потом вернулся в дом — посидел за бумагами. И вернулся на причал часа через три, после полуночи. Ночь была лунной, и зажженный фонарь мог исказить восприятие. Поэтому он просто стоял в ожидании, как стоял бы вахту на носу корабля в плавании. И когда лодка подошла, поймал канат и помог пришвартоваться.       — Дельфины подходили. Совсем близко, — сказала Лазор.       Ему почти показалось, что вот это она и есть — новая форма «рядом». Если бы не то, что юной девушке ее возраста ночи полагалось проводить дома. И если бы не то, что такая форма «рядом» ее не устраивала.       — После больших кораблей маленькие лодки флотоводцу не интересны? — она задала вопрос с поддевкой. Точнее, поддевка была еще одним вопросом — что изменилось, почему ты не идешь со мной в море?       Он мог бы ответить, что, скорее, флотоводца после долгого отсутствия вынужденно сменил правитель, разбирающий накопившиеся дела, но это было бы ложью. А Марк не любил лгать. И никогда не лгал ей.       — Двум капитанам в одной лодке не место. А ты уже капитан.       — А лодка — твоя.       Марк вздохнул. Она звала его. Отказать — значило получить еще больше вопросов, на которые у него не было ответа. Согласиться…       — Давай, проверим еще раз, как ты справляешься — и лодка твоя.       Ночь была лунной, но облачной, и облака периодически набегали перед луной, становясь полупрозрачными в ее свете.       Лазор уже ждала на причале, когда он пришел. Сидела на досках, болтая ногами в воздухе над водой. Волосы, отросшие чуть длиннее обычного — ниже плеч — были небрежно собраны в хвост на затылке, но бриз все равно шевелил их.       Марк подошел и просто постоял какое-то время молча, вытесняя из себя шум и суету дня, давая им улечься под покрывало тишины.       Потом спустился в лодку, проверить перед отплытием — лодка пока еще была его. Лазор спрыгнула позже, прямо с того места, где сидела. Для этого он подвел борт ближе, и она сделала это привычно, но лодку качнуло сильнее обычного — изменился вес.       Она села на корму, за руль, он — грести, какое-то время просто разгружая дневную скованность мышц.       — Устала? — спросил Марк, заметив неловкую по сравнению с обычной перемену позы Лазор.       — Нет, просто живот немного болит и ноги замерзли, — ответила она.       Марк поднял весла, и нащупав одной рукой под сидением свернутый плащ, положил ей на колени. Лазор развернула его, закутывая нижнюю часть туловища.       Марк не стал ставить парус и заплывать так далеко как обычно. Проверив течение, он бросил якорь и перешел на нос лодки, давая Лазор возможность оставить руль.       — А моря может быть слишком много? — вдруг спросила она.       — Как и всего, — сказал Марк.       Она пересела на сидение, поплотнее закутавшись в плащ.       — У тебя жара нет?       — Нет, только ноги холодные.       Он не стал перепроверять, прикасаясь, вместо этого сказал:       — Давай-ка повернем обратно.       Она промолчала, еще несколько раз поерзав, пока он разворачивал лодку. Чтобы сесть за весла, ему надо было занять ее место на сидении, но Лазор пересела не сразу. Она стала тише и замедленее, и сама, видимо, это почувствовала, как и его внимание.       — Кажется, это крови.       В голосе прозвучал легкий испуг перед неизбежным и досада.       — Это у тебя в первый раз? Ты знаешь, что делать? — мягко уточнил Марк.       Она молча кивнула.       Марк подвел лодку как можно ближе к причалу, чтобы ей было легче выйти. Лазор попыталась сделать это быстро и легко, как обычно, но новый оттенок тяжести и неловкости не исчез.       — Давай, я разбужу Нунцу? — тихо предложил Марк уже в доме.       Лазор на мгновение прижалась лбом к его плечу и так покачала головой.       — Что-нибудь принести? — спросил осторожно, боясь как нарушить момент, так и углубить его.       — Нет, все уже хорошо, — ответила Лазор, перед тем как исчезнуть в своей комнате.       Лавиния годами соглашалась, что присутствие этой девочки в доме — милосердие и благо. Но ни тем, ни другим оно не являлось. Лазор разрушала ее семью. Так же как когда-то мать Лазор — Деметрия — разрушала Лавинию, одним своим присутствием отодвигая от родителей, превращая в запасную.       Деметрия могла себе позволить нарушить данное семьей обещание, сказать «нет» выбранному родителями жениху, сбежать из дома к заклятому врагу своей семьи — и ее простили. А Лавиния не смогла отказать, когда отец сухо сообщил, что сдержать слово, данное Граэрам и выйти за Марка придется ей. И она выполнила отцовскую волю, старалась быть примерной дочерью и женой, надеясь, что за это ее наконец-то полюбят.       Она согласилась принять в свой дом сироту в надежде облагородить воспитанием дух, но слова «благодарность, долг, приличия», как окончательно выяснилось, для этой породы были простым сотрясением воздуха.       Одним своим существованием под её крышей Лазор отнимала у неё мужа, а теперь ещё и мучила сына. И если своё бремя Лавиния годами заставляла себя молча терпеть, то смотреть, как эта эстафета переходит к Маркусу, было выше её сил. Она растила сына не для этого. Не для боли.       Маркусу не нужна была жена, которая будет его позорить; жена, которая станет с ним соперничать; жена, которая смотрит на его отца так, как должна смотреть на мужа; жена, рядом с которой он будет чувствовать себя вечно невпопад.       Раньше Лавиния приветствовала этот брак, ослеплённая возможностью — женитьбой на дочери верховного правителя. Но теперь она поняла: никакие возможности не перекрывают таких неприемлемых потерь.       Она не смогла защитить себя когда-то, но теперь не имела права не защитить сына.       — У нее уже пошли крови, — сказала Лавиния тоном, который означал, что она вооружена и готова начать неприятный разговор.       Марк повернулся к жене.       — Зачем ты мне это сообщаешь?       — Затем, что теперь в твоем доме девушка. Неуправляемая, невоспитуемая девушка, которая, как ты помнишь, сговорена с нашим сыном.       — Они оба не готовы к браку. Головой — нет.       — Они вообще не готовы к браку друг с другом, — Лавиния произнесла то, что Марк не был готов облечь в слова, но и не мог не признать. И не остановилась на этом. — Ты все время поощрял ее делать только то, что ей хочется. И теперь она не понимает, что такое быть хозяйкой, что такой быть женой. Она поглощена собственными желаниями и не готова ни проявлять уважение к нашему сыну, ни быть ему опорой.       — Ты тоже пыталась ее учить.       — Не получилось, потому что каждый раз, когда она не обращала внимания на мои уроки, она знала, что ты ничего не скажешь, — в словах сочился ядовитый, выношенный годами упрек.       — Нельзя воспитать в человеке то, чего в нем нет.       — Тогда нельзя сочетать браком людей, между которыми ничего нет. Я против брака Маркуса с Лазор.       Если бы кто-нибудь сказал эти слова самому Марку в восемнадцать. Но он тогда знал другие слова — долг, семья, объединение против Абама. Наверное, Лавиния что-то прочла в его глазах, потому что ненадолго отвела свои, но предпочла сделать вид, что сказанное относится только к Маркусу и Лазор. И поверх ее торжества и их общей горечи Марк увидел и признал ее борьбу за счастье их сына, которая перевешивала все остальное.       — Да, они не подходят друг другу, — признал он. — Но Маркус влюблен.       — Маркус ослеплен быстротой ее созревания. И у него не то, чтобы был выбор.       — Ее отец воспримет это как объявление войны.       — Нет, если ты дашь мне сыграть эту партию. И если мы не будем искать через Маркуса союза с кем-то из влиятельных кланов.       — Пусть выбирает сам, — сказал Марк.       — Я поговорю с ним, — ответила Лавиния.       Она хотела быть той, кто сам донесет весть о своей победе тому, ради кого билась. И она понимала их сына лучше, чем Марк. И она всегда хотела нести ответственность только за своих детей. Не за Лазор.       Словно прочитав его мысли, Лавиния добавила:       — Ее нужно отправить к отцу. Она выросла и дальше уже только он вправе решать, что с ней делать.       — Абам отдал ее нам залогом мира. И все эти годы мир был.       — Не из-за нее, Марк. А из-за твоего миролюбия, — Лавиния посмотрела так, будто он не понимал очевидного.       — Лазор не привыкла к столице.       И не привыкла к истинной сути своего отца, но это Марк не проговорил.       — Наша глушь — клетка для ее буйной натуры. И амбиций. А они неизбежно есть.       Лавиния говорила и говорила, громоздила все новые аргументы, но Марк уже внутренне признал необходимость.       — Я отвезу ее сам, — сказал он, кладя конец разговору.       Она позвала, и Маркус пришел.       С учителем они занимались уже не столько изучением, сколько применением изученного — законов, обычаев, правил к реальным и воображаемым случаям. Это позволяло Маркусу оттачивать и ум, и уверенность. После таких занятий он всегда приходил окрыленным. Но не когда они занимались вместе с Лазор.       Лавиния вгляделась в сына. Все последние дни она видела в нем грусть и подавленный гнев. И сейчас тоже они проступали под оживлением от урока.       — Как прошло занятие? Что обсуждали сегодня? — спросила Лавиния.       — Как война влияет на посевы и налоги, — ответил Маркус.       — Лазор тоже? — спросила она, хоть и знала ответ.       — Да.       Он отстранялся от нее в попытке спрятать свою грусть, свое горе. Он был еще слишком юн, чтобы понять — мать всегда чувствует, что ее ребенок несчастен. И всегда чувствует людей, способных это несчастье ему причинить.       Лавиния подошла к сыну ближе.       — Брак с ней тебе не нужен.       В глазах Маркуса она увидела мгновенное смущение, а следом боль и главное — знание, что она права. Лавиния понимала, что правда усилит эту боль, и что это неизбежно и необходимо.       — Она не будет твоей, Маркус. Никогда.       — Есть же договор… — в нем говорил правитель и ответственный мужчина. Мужчина, которого она воспитала правильно. И теперь должна была освободить.       — Договорились мы. Твой отец и я. А она не договаривалась. Она и не собирается. — Лавиния мягко положила руку на его рукав. — Ты думаешь, я не вижу, как ты мучаешься? Ты достойный наследник. Сильный. Красивый. На тебя заглядываются девушки в городе и дочери наших соседей. Они видят в тебе тебя. А не тень твоего отца.       Во взгляде Маркуса влажным блеском мелькнула боль.       — Тебе нужна женщина, которая станет гаванью, где тебя ждут. А не бурей, которая будет швырять тебя о скалы, пока ты не разобьешься.       — Отец… — начал он.       — Отец, — перебила Лавиния, — слишком долго жил в мире иллюзий. У него была такая возможность, пока это причиняло боль только мне. Не повторяй его ошибок. И не позволяй делать себя запасным вариантом в чужой игре.       Она отпустила его рукав и сказала с материнской верой и любовью:       — Ты заслуживаешь быть чьим-то первым и единственным выбором.       — Что это? — Лазор обвела глазами обновления, произошедшие у нее в комнате в ее отсутствие.       — Твои новые платья, — ответила Лавиния, вставая с кровати племянницы, сидя на которой рядом с разложенными платьями, она ждала ее появления.       И та появилась. Как обычно растрепанная.       — Мне не нужны платья.       — Нужны. Ты уже девушка и выросла из старых, да еще и мальчишеских рубах, — взгляд Лавинии задержался на ткани, слишком натянувшейся на груди Лазор. — Одежду, которая тебе мала, я приказала выкинуть.       Она собиралась сказать это со спокойной, властной снисходительностью, но сказав, почувствовала в тоне… удовлетворенность властью.       — Твой отец сказал не жалеть денег для твоих нарядов, — добавила Лавиния.       — Мой отец меньше всего озабочен тем, что на мне надето.       Что это было? Шутка? Сожаление? Констатация? Упрек во лжи — пришло осознание.       — Ты скоро едешь в столицу и должна соответствовать.       — В столицу?       — Отец хочет тебя видеть, — Лавиния предпочла ответить сухо и кратко, чтобы Лазор не взбунтовалась раньше времени. — И я не отправлю тебя к нему в таком позорном виде.       На следующее утро Лазор спустилась в платье. Но… пояс на талии подчеркивал ее грудь больше и женственнее, чем мальчишеская рубаха. А подол она оторвала до высоты туники. Ниже красовались привычные мужские штаны.       — О боги, — оглядев ее, сказала Лавиния. — Любой наряд ты умудряешься превратить в обноски.       Но уже знала, что на Лазор ее колкость как обычно не произведет впечатления.       Терпеть осталось совсем недолго, впрочем. Дальше с ней будет разбираться Абам — и выдаст замуж, скорее всего. Хорошо бы куда-нибудь подальше.       — Что это? — Марк с удивлением оглядел Лазор в непривычном, странном наряде — оторванное по подолу платье и великоватые штаны под ним.       — Она выкинула мою одежду, — пожала плечами Лазор. — Штаны пришлось одолжить у Тита. Не помешали бы запасные, конечно.       Пояснять, кто «она», не было необходимости. Со стороны Лавинии это было неожиданно грубо, но сейчас разговор с ней не был первостепенным.       — Съезди в город и купи себе одежду. Какая нравится, — сказал Марк. — Прямо сегодня. Я распоряжусь, чтобы управляющий дал денег.       Лазор посмотрела на него внимательно.       — Она сказала, я еду к отцу.       Когда Марк сказал, что сам отвезет Лазор в столицу, он подразумевал и свое право самому поговорить с ней об отъезде. Лавиния не могла не понимать.       — Поговорим об этом вечером.       «Вечером» означало наедине, в саду или на причале, и Лазор кивнула.       Отправив Лазор в город, Марк позвал сына.       — Мать говорила с тобой?       — Да.       Маркус ответил спокойно. Марк всмотрелся, пытаясь глубже понять.       — Что ты решил? — мягко спросил Марк.       — Я… — Маркус сделал мгновенную паузу — не как человек, подбирающий слова, а как человек, которому нужно время принять их окончательность, и потом продолжил: — Думаю, что она права.       Марк кивнул. Он счел неуместным проявлять неуважение к решению сына уточняющими или проверяющими вопросами.       — Теперь я должен отвезти Лазор к отцу. Ты останешься выполнять обязанности правителя.       Во время всех прошлых его поездок и отлучек обязанности правителя брала на себя Лавиния. Но в этот раз Марк считал нужным оставить вместо себя сына. Он был уже достаточно взрослым. Умным. И ему это было нужно. Как подтверждение будущего и своей роли в нем.       Маркус быстро поднял взгляд, но ответил сдержанно:       — Спасибо, отец.       Марк положил руку ему на плечо.       — Пойдем, мне нужно дать распоряжения управляющему, а тебе нужно знать о них.       Пока они шли, сначала по длинной террасе, потом по гравию садовой дорожки, Марк сказал:       — Мать уже начала присматривать тебе невест, но я хочу, чтобы ты знал — решающее слово за тобой. Ты теперь свободен от договоренностей и необходимостей. Выбери сам. Ту, с кем захочешь прожить жизнь.       — Я подумаю, — стараясь казаться старше и увереннее ответил Маркус.       И этот ответ был настолько невпопад и настолько в его стиле, что Марк внутренне вздохнул. Он не мог больше помочь сыну, не мог вдохнуть в него юношескую непосредственность и легкость свободы. И не имел права не принять Маркуса таким, какой он есть, и не верить в его будущее, пусть и сквозь тревогу.       Он слышал, как Лазор прошла по причалу уверенными, быстрыми шагами и почувствовал, как она села, совсем рядом, так, что их плечи соприкасались.       Некоторое время они просто молчали, но в этом молчании был лишь отголосок обычной легкости.       — Я хотел, чтобы ты узнала об этом не так, — заговорил Марк. — Впрочем, любая форма не изменяет содержание.       — Она хочет меня отослать.       — Маркус отказался на тебе жениться.       Лазор пожала плечами.       — Я и не собиралась за него замуж.       — Он тоже это осознал.       Маркус не был для нее потерей или болью. Потерей была неизвестность, в которую выталкивало ее это решение. И его невозможность ее защитить.       — Ты уже не маленькая девочка, нуждающаяся в материнской заботе и воспитании. И не невеста Маркуса больше. Для твоего отца оставить тебя здесь теперь будет политической уязвимостью. А у меня нет прав тебя удерживать.       Добавлять какие-то оправдания или утешения Марк тоже не имел права. Она была выше этого — и по возрасту, и по достоинству.       — Я знаю его, — сказала Лазор. И это прозвучало как «не бойся, со мной все будет в порядке, я справлюсь».       — Ты знаешь одну из его сторон, — ответил Марк. — Как своего отца. Но он также правитель. И мужчина, женатый на женщине, не многим тебя старше.       — Ты тоже… правитель.       Сейчас она подшучивала, пытаясь уйти от того, что он пытался сказать, от тревоги, которая стояла за словами.       Похоже, им обоим было одинаково трудно вкладывать в слова то, что они привыкли выражать иначе. Марк вздохнул и одной рукой обнял ее за плечи. Лазор с готовностью и облегчением прижалась в ответ, касаясь его щеки пушистыми кудрями.       Накануне отъезда Марк вызвал к себе учителя детей.       — Я хочу, чтобы вы начали заниматься с Тиррой и Юлией.       — Им по восемь, насколько я помню, правитель. Еще год они могли бы быть просто детьми.       — Пока я хотел бы, чтобы вы занимались с ними грамматикой, счетом, основами мироздания и логикой, а главное — воспитывали в них способность к независимому суждению. Ничего более. И с Маркусом и Беей я также прошу вас уделить особое внимание независимому суждению. Не думаю, что это будет вам в тягость, с учетом того, что одной ученицы вы лишаетесь.       — Прекрасной ученицы, хоть иногда и излишне самостоятельной в своих исследованиях, — ответил учитель. — Но я не хотел, чтобы у вас создалось впечатление, что я стремлюсь восполнить потерю в оплате, покушаясь на детство младших раньше времени.       — Вы не покушаетесь. Вы действуете по моему распоряжению.       — Твоя основная обязанность — во всем помогать Маркусу. Наставлять его.       — Да, правитель, — Тимон склонил голову.       — И… помнить, что отныне основные решения принимает он, а не госпожа.       Марк сказал это прямо, чтобы у управляющего не было сомнений. Слово Лавинии больше не главное в его отсутствие. Разумеется, он понимал, что она непременно воспользуется своим влиянием на Маркуса, но сейчас он давал понять Тимону, как чуть ранее Илану, что они могут и должны останавливать Маркуса, когда он захочет пойти на поводу у матери лишь из привычки прислушиваться, без пользы.       — Я запомнил.       Марк не стал разговаривать с самой Лавинией. Он пытался любить ее в первые годы, он старался быть хорошим мужем, насколько это было возможно, в последующие. Все время брака между ними было хотя бы уважение, но теперь он перестал ей доверять. Опыт правителя говорил, что ее лояльность отныне не то, на что он может положиться, что эта лояльность может быть обменяна на сладость маленькой мести девушке, пока еще находящейся в ее власти.       — Отчет направляешь раз в две недели.       Тимон кивнул.       Он отдал последние распоряжения управляющему. Проверил стопку свитков на столе — те, что понадобятся Маркусу. Дом уже спал, было тихо.       Марк вышел из кабинета, из дома. В саду шумели деревья. Какое-то животное — кошка или, быть может, енот — пробежало перед ним по дорожке. Марк постоял в саду какое-то время и пошел на причал, хоть и знал, что сегодня его там никто не ждет, кроме моря.       Лазор думала, что он от нее отступился, Маркус думал, что отец послушался матери, Лавиния думала, что победила, а Марк знал правду. Правду, которую не имел права ни думать, ни кому-то объяснить.       Ее тело изменилось раньше, чем он успел осознать и подготовиться. Лазор слишком резко стала девушкой — и в нем отозвался мужчина. Он понял: ещё полгода — и будет поздно, ещё год — и Лазор поймёт сама, ещё два — и никто уже не спасёт ни её, ни Маркуса, ни его самого. И он — единственный, кто понимает, и единственный, кто стал причиной всему, — обязан уберечь остальных и принять на себя тяжесть расплаты за то, что относился к ней — всегда — не как к ребенку, а как к душе, сотканной из того же материала, что и его собственная, за то, что отказывался понимать — рано или поздно вмешается тело.