Часть 16.

      Лаура не помнила, когда именно это всё началось. Может быть, когда ей было шесть. Или семь.       Её родители уходили рано утром, и усталые, молчаливые, пахнущие машинным маслом и лекарствами возвращались поздно вечером. Времени на дочь практически не оставалось, поэтому её оставляли с дедушкой.       Жан-Поль Мартен когда-то был профессором филологии в Лионском университете. Его имя печатали в научных журналах, студенты боялись его экзаменов и восхищались его эрудицией. Он читал лекции о Прусте и Бодлере, цитировал наизусть «Цветы зла» и мог два часа говорить о семантических нюансах одного слова.       Но это было давно. До того, как бутылка дешёвого вина стала его единственным собеседником. До того, как университет попросил его уйти по собственному желанию, чтобы не позорить кафедру. До того, как его жена, не выдержав постоянных пьяных выходок, уехала к сестре в Марсель и больше не вернулась.       К тому моменту, когда Лаура повзрослела, дедушка был уже развалиной с опухшим лицом, с красными прожилками на носу, трясущимся руками и вечным запахом перегара, который въедался в одежду, мебель и воздух квартиры. Но в его глазах всё ещё жил тот голодный, требовательный, не терпящий глупостей профессор. И тогда он решил, что Лаура станет последним доказательством того, что он не просто пропащий пьяница, а человек, способный создать гения.       Это был один из дней, когда родители ещё не вернулись с работы. Дедушка сидел за столом на кухне с полупустой бутылкой красного вина, а Лаура делала домашнее задание в гостиной. – Лаура, иди сюда! – прокричал он.       Она пришла к нему, сжимая в руках тетрадку. – Сядь.       Девочка села напротив, наблюдая за тем, как дедушка налил себе ещё вина, отхлебнул глоток и вытер рот рукой. – Ты умеешь спрягать глаголы? – Мы это ещё не проходили. – В твоём возрасте я уже читал Вольтера, – он усмехнулся. – А ты не знаешь, как спрягать être?       Лаура молчала, сжав руки на коленях. Дед достал из кармана скомканный листок и разгладил его на столе. – Значит будем учить. Я говорю – ты повторяешь. Je suis. – Je suis. – Tu es. – Tu es. – Il est. – Il est.       Они дошли до конца, пока дед не кивнул. – Хорошо. Теперь давай сначала, без моих подсказок.       Лаура начала. Je suis, tu es, il est... и споткнулась на множественном числе. Nous... nous... – Nous sommes! – рявкнул он, ударив ладонью по столу так сильно, что стакан подпрыгнул. – Боже, как можно быть настолько глупой?! Тебе семь лет, а ты не можешь запомнить элементарное спряжение!       Лаура сглотнула подступивший к горлу ком. – Прости. – Извинения не помогут тебе стать умнее, – он залпом допил вино. – Встань и иди в угол. – Что? – Я сказал: иди в угол. Будешь стоять там, пока не запомнишь. Может, тогда твой мозг соизволит работать.       Девочка, всхлипывая, прошла к углу между холодильником и стеной, и встала лицом к облупившимся обоям с выцветшим цветочным узором. – Руки за спину. И не двигаться.       Она простояла так час. Может, больше. Всё это время слушая, как дед что-то бормочит себе под нос, как открывает новую бутылку и уходит смотреть телевизор. Как будто её, стоящей с затёкшими ногами и ноющими плечами в углу, вообще не существует.       Когда он наконец разрешил ей отойти, Лаура еле держалась на ногах. – Теперь повтори.       Она, то ли от страха, то ли от отчаянного желания, чтобы всё это поскорее закончилось, идеально повторила. После чего дедушка кивнул и удовлетворённо хмыкнул. – Вот видишь? Можешь, когда хочешь. А теперь иди спать.       Так продолжалось ещё несколько лет. Каждый вечер, когда родителей не было дома, дедушка заставлял её учить спряжение глаголов, правила грамматики, цитаты из классиков, математические формулы и исторические даты. Он был безжалостен. Если она ошибалась – угол. Минимум час. Иногда два. Иногда до прихода родителей. Если она начинала плакать – дольше. Если она пыталась возразить – он орал так, что соседи стучали в стену. Но после особенно плохих вечеров, он говорил: – Ты знаешь, что я пью из-за тебя? Из-за твоей тупости. Я думал, что ты будешь моей надеждой. Что я смогу вылепить из тебя то, кем не смог стать сам. Но ты... ты бездарность. Каждый раз, когда я смотрю на тебя, понимаю, что ты необучаема.       Детский мозг тогда ещё не умел критически оценивать взрослых. Потому что дети её возраста принимают слова родителей и близких как истину. Она верила, что дед пьёт из-за неё. Что если бы она была умнее – он бы не был таким. Он бы вернулся к работе, вернул бы уважение. И стал бы счастливым.       Вина продолжала расти, как опухоль. Она изо всех сил старалась учить всё, что он требовал. Иногда пренебрегала другими школьными предметами, чтобы выучить наизусть страницы текста и правил до тех пор, пока они не начинали сниться ей в кошмарах.       Иногда – очень редко – дедушка всё же хвалил её. Родители ничего не замечали. Или делали вид, что не замечают. Им было проще думать, что дедушка занимается с внучкой, помогает ей учиться, а не калечит её.       В пятнадцать лет Лаура в который раз подряд стала отличницей. Её снова назвали лучшей в классе. Учителя продолжали ставить её в пример, говорить, что она пойдёт далеко. Но, слушая это, она одновременно понимала, что у неё не было друзей, она не ходила на вечеринки, не гуляла после школы. Потому что ей нужно было учиться, чтобы не разочаровать деда, чей голос начал жить в её голове.       Но в шестнадцать что-то изменилось.       Это была пятница. В классе все обсуждали вечеринку у её одноклассницы Элизабет, чьи родители уехали на выходные. Там должна была быть музыка, выпивка, танцы и старшие ребята. Обычные подростковые радости, которых Лаура никогда не знала. – Лаура, ты придёшь? – спросила Элизабет, подходя к ней на перемене. – Не знаю... – Ты всегда отказываешься. Хоть раз пойдём с нами. Будет весело, обещаю.       Лаура посмотрела на смеющуюся, беззаботную одноклассницу и вдруг почувствовала укол зависти. Почему все могут быть счастливыми, а она нет? Почему она должна всю жизнь стоять в углу и что-то доказывать пьяному деду? – Хорошо, – сказала она. – Я приду.       Вечером девушка солгала родителям, что идёт к подруге делать проект. Деду сказала то же самое. Он был уже изрядно пьян, сидел перед телевизором с бутылкой в руке и лишь махнул рукой. – Иди. Только вернись к одиннадцати.       Лаура ушла с чувством головокружительной свободы. Первый раз в жизни она делала не то, что от неё требовали, не то, что было правильно, а то, что хотела сама.       Вечеринка была громкой, яркой и немного хаотичной. Музыка гремела так, что вибрировала в груди. Люди смеялись, танцевали. Кто-то разложил на столе белый порошок тонкими дорожками. Лаура видела, как несколько ребят склонялись над столом, зажимая одну ноздрю и резко втягивая воздух. Ей предлагали попробовать, но она отрицательно мотала головой и отходила к окну. Кто-то прямо на диване целовался, не обращая внимания на окружающих. Тогда Лаура впервые в жизни попробовала вино. Только не то дешёвое пойло, которое пил её дед, а что-то сладкое и игристое. Она неумело танцевала в такт музыке, чувствуя, как всё напряжение, весь страх, вся тяжесть последних лет медленно отпускает. Поддерживала беседы с одноклассниками, которых раньше боялась. И наконец могла почувствовать себя живой.       Время пролетело незаметно. Когда она посмотрела на часы, было уже половина первого ночи. – Чёрт!       Лаура схватила куртку и выбежала из квартиры, игнорируя призывы остаться. Она бежала по ночным улицам Лиона, задыхаясь и чувствуя, как сердце колотится в груди от страха, что дед сначала будет орать на неё, говорить какая она безответственная и эгоистичная, а потом убьёт её.       Она влетела в знакомый подъезд, поднялась по лестнице и увидела приоткрытую дверь квартиры. Странно. Дед всегда запирал её на ночь. – Дедушка!       Тишина. Лаура вошла, включив свет в прихожей. Всё выглядело нормально. Телевизор работал, показывая какую-то передачу, на журнальном столике стояла пустая бутылка и опрокинутый стакан. – Дедушка, я дома!       Снова тишина. Но когда Лаура прошла в гостиную, она замерла. Дедушка лежал на полу лицом вниз между диваном и столиком. Одна рука была вытянута вперёд, словно он пытался за что-то ухватиться, а другая прижата к груди. – Дедушка?!       Лаура бросилась к нему, опускаясь на колени. Перевернула его на спину, заметив, его восковое лицо, синеватые губы и закрытые глаза. – Дедушка, что с тобой?!       Она тряхнула его за плечи, похлопала по щекам. Ничего. Приложила ухо к груди – тишина. Никакого сердцебиения. Паника накрыла её с головой. Она схватила телефон и набрала скорую. – Опишите состояние человека. – сказал спокойный голос на том конце. – Он... он не дышит! Он не двигается! Я не чувствую пульс! – Попробуйте сделать массаж сердца. Я сейчас направлю бригаду.       Девушка положила руки на грудь деда и надавила. Раз. Два. Три. Но руки дрожали так сильно, что она не могла делать это правильно. Слёзы текли по щекам, капая на его рубашку. – Прости, прости, прости...       Скорая приехала через пятнадцать минут. Когда врачи вошли в квартиру, Лаура держала холодную руку дедушки и смотрела на его лицо. Бригада быстро осмотрела его и один из них вдруг спросил: – Когда вы его нашли? – Только что. Я... я вернулась домой и увидела его на полу. – А до этого? Когда вы в последний раз видели его живым? – В семь вечера. Я ушла... ушла к подруге.       Врач кивнул, делая пометки. – Похоже на сердечный приступ. К сожалению, мы ничего не можем сделать. Он умер несколько часов назад.       Эти слова не сразу дошли до неё. Умер. Несколько часов назад. Когда она танцевала. Когда смеялась. Когда позволила себе расслабиться. Он умирал один. На холодном полу. Хватаясь за грудь, пытаясь дотянуться до телефона. А она веселилась. Если бы она была дома, то могла бы вызвать скорую раньше. Могла бы спасти его. Но она выбрала вечеринку. Выбрала себя. И он умер из-за неё.       Похороны прошли быстро и скупо. Родители были убиты горем, но старались держаться. Лаура не плакала. Просто стояла у могилы, наблюдая за тем, как гроб опускают в землю.       После похорон мать обняла её и прошептала: – Это не твоя вина.       Но Лаура знала правду. Это была её вина. Она ослушалась. Она солгала. Она выбрала своё удовольствие вместо семьи. И дед умер из-за этого.       Ночами она лежала в кровати и думала: если бы она была дома, он был бы жив. Если бы она не была такой эгоистичной, такой слабой, то могла бы его спасти. Он всегда говорил, что она его разочарование. И в конце он оказался прав. Она окончательно разочаровала его.       Дед был жесток. Он наказывал, ломал её. Но он также был единственным, кто видел в ней потенциал. Кто верил, что она может стать больше, чем просто обычной девочкой. Его любовь была искажённой, токсичной, разрушительной. Но это была любовь. Извращённая. Но любовь.       И она её убила.       Сентябрь 2019 года.       Этот груз она унесла с собой в Париж. Лаура помнила, как впервые вошла в величественное здание Сорбонны, где пахло старыми книгами, а высокие потолки и стены были пропитаны историей. Она шла по коридорам, боясь дышать слишком громко, боясь, что кто-то заметит её провинциальные повадки, дешёвую куртку и стоптанные туфли, которые она носила ещё в лицее.       Общежитие было маленьким. Ей выделили комнату на двоих с девушкой по имени Софи, которая с первого дня начала таскать её на вечеринки, в бары и знакомить с разными компаниями. Лаура пыталась сопротивляться, но у неё это слишком плохо получалось. В глубине души ей хотелось быть нормальной, такой же, как и все. Своей. Хотелось влиться в эту новую жизнь, где никто не знал, кто она такая, и где можно было стать кем угодно.       С Матео она познакомилась на второй неделе учёбы.       Он учился на факультете истории искусств, был на год старше и выглядел так, как должен выглядеть студент парижского университета в представлении провинциалки: небрежно растрёпанные тёмные волосы, старые джинсы, которые он носил с вызывающим шиком. Ещё у него была привычка цитировать философов в разговоре. Они познакомились на какой-то студенческой вечеринке, где Лаура стояла у стены с пластиковым стаканом дешёвого вина и пыталась выглядеть так, будто ей здесь было комфортно. Они тогда проговорили весь вечер о книгах, о Париже, о том, как странно чувствовать себя не на своём месте в городе, который все называют домом. Матео был обаятельным. Он слушал, задавал вопросы, смеялся над её шутками. Лаура думала, что это то самое, что описывают в романах. Начало чего-то настоящего.       Вскоре они начали встречаться. Если это можно было так назвать.       Он приходил к ней в общежитие поздно вечером, когда Софи уходила ночевать к своему парню. За это время они успевали заняться быстрым, неловким сексом, какой чаще всего бывает у двадцатилетних, которые не совсем понимают, что делают. Поговорить друг с другом. Обсудить учёбу, профессоров. Полистать телефон. Молча посмотреть в потолок, наслаждаясь объятьями друг друга. И подумать, почему она не чувствует того, что должна чувствовать. Почему нет бабочек в животе. Почему после близости она ощущала только пустоту.       Матео был эгоистом. Не жестоким, не намеренно плохим – просто эгоистом, какими бывают некоторые молодые мужчины, которые ещё не научились думать о ком-то, кроме себя. Он звонил, когда ему было удобно. Отменял планы, если появлялось что-то лучше. Говорил о своих чувствах, но никогда не спрашивал о её.       Это был холодный и дождливый ноябрь. Лаура хотела обсудить с ним их отношения, потому что чувствовала, что всё разваливается, и надеялась, что разговор это исправит. Они договорились встретиться в небольшом кафе возле Пантеона, куда девушка пришла ровно в назначенное время, заказала чай и прождала своего молодого человека сорок минут.       Он пришёл весь промокший, раздражённый, бросил влажную куртку на соседний стул и сел напротив. – Извини. Задержался с друзьями. – Мог бы и написать. – Забыл телефон дома.       Лаура посмотрела на экран его телефона, который лежал на столе экраном вверх. Он сделал вид, что не заметил этого. – Так о чём ты хотела поговорить? – О нас. – А что не так? – Мне кажется, мы... начинаем отдаляться.       Он пожал плечами. – Лаура, мы просто хорошо проводим время. Ты не должна себя так накручивать. – То есть накручивать? – Ну то и значит, – он поправил воротник своего свитера. – Мы оба студенты. У нас своя жизнь. Я не хочу, чтобы меня вводили в какие-то рамки.       Она почувствовала, как внутри что-то сжимается. – Ты мог сказать об этом раньше. – Я думал, это очевидно.       Матео встал, накинул на себя мокрую куртку и бросил несколько монет на стол. – Если это всё, то извини, мне пора. Увидимся.       Лаура сидела, глядя на холодный чай в чашке, и думала о том, что он сказал. О том, что она потратила столько времени на человека, которому изначально была безразлична.       С тех пор они больше не общались. Иногда пересекались в университете, Матео даже кивал ей с той же небрежной вежливостью, с какой кивают незнакомцам, но Лаура научилась не реагировать на это и молча проходить мимо.       После Матео девушка с головой погрузилась в учёбу, которая стала единственной опорой в её жизни. Она посещала все лекции, сдавала работы раньше срока, участвовала в семинарах. К концу второго курса её имя стало появляться в списках лучших студентов факультета.       На третьем курсе её взяли волонтёром на Международную конференцию по сравнительной лингвистике, которая проходила в Сорбонне, где Лаура должна была встречать гостей из Оксфорда, Гарварда, Берлина, раздавать программы и следить за тем, чтобы в аудиториях был кофе и вода.       Профессор Лоран Дюкре приехал тогда из университета Бордо-Монтень. Ему было около пятидесяти пяти. Высокий, с седеющими висками и лицом, на котором читалась привычка пренебрежительно смотреть на мир, что было свойственно некоторым специалистам по истории и сравнительной структуре романских языков. Он был известен в узких кругах как блестящий учёный и одновременно как человек, с которым невозможно было работать. Интеллектуальный сноб, который не скрывал презрения к тем, кого считал недостаточно умными. Нарцисс, который выстраивал каждый разговор так, чтобы всё внимание было на нём. Мизантроп, который избегал студентов и коллег, предпочитая одиночество или общество избранных.       Его репутация была легендарной. Говорили, что он выгнал студента из своего курса за то, что тот сделал ошибку в транскрипции латинского текста. Что он отказался от участия в конференциях, узнав, что его доклад будет идти после доклада профессора из Кембриджа, которого он считал шарлатаном. Что он никогда не ставил оценки выше «хорошо», потому что считал, что совершенства не существует.       Лаура увидела его впервые, когда он входил в главную аудиторию, игнорируя приветствия организаторов. Его взгляд скользил по людям с той же холодной отстранённостью, с которой смотрят на мебель. Она стояла у входа со списком программ, и когда он поравнялся с ней, девушка протянула ему одну из них. – Доброе утро, профессор Дюкре. Вот программа конференции.       Он остановился и оценивающе посмотрел на Лауру. – Вы студентка? – Да. Третий курс. – Филология? – Да.       Он кивнул, развернулся и ушёл, не сказав больше ни слова.       Их следующая встреча случилась в тот же день, во время перерыва. – Вы из Лиона.       Она обернулась. Дюкре стоял в нескольких шагах, держа в руках чашку кофе. – Откуда вы знаете? – Ваш южный акцент. Я предположил, что именно лионский.       Лаура кивнула. – Да. Я из Лиона. – Что привело вас в Париж? – Учёба. – Ну это очевидно.       Дюкре сделал глоток кофе, не сводя с неё взгляда. – В Лионе по вашей специальности есть достаточно сильная кафедра. Зачем вам Сорбонна? – Хотела учиться именно в Париже. – То есть захотели пожить в шуме и суете? – он едва заметно улыбнулся. – Появилось желание затеряться в толпе посредственностей? – Нет. Я захотела получить знания именно тут. – Знания не зависят от географии, мадемуазель. Они зависят от того, кто их даёт и кто готов их взять. А вы... – он сделал паузу, разглядывая её. – Вы выглядите как человек, который просто захотел сбежать от родителей и почувствовать вкус свободы.       Лаура с недоумением посмотрела на него. – С чего вы взяли? – Это написано у вас на лице.       Он развернулся и ушёл, оставив её с чувством, будто её только что публично оскорбили, хотя она ничего такого не сделала.       В течение следующих двух дней конференции они пересекались ещё несколько раз, во время которых Дюкре задавал какие-то вопросы о лингвистике, её учёбе или о том, чем она планирует заниматься после университета. Лаура знала, что перед ним нельзя оплошать, поэтому старалась давать правильные ответы, в которых он быстро считывал её желание угодить, недовольно цыкал языком, разворачивался и уходил.       На третий день, когда конференция подходила к концу, он подошёл к ней у выхода. – У вас есть десять минут? – Да, конечно.       Они вышли на улицу, где октябрьский ветер срывал жёлтые листья с деревьев. Он достал пачку сигарет, закурил, прикрывая огонёк ладонью, и затянулся. – Вы знакомы с работами Бенвениста о субъективности в языке? – Да, читала на втором курсе. – И что запомнили?       Лаура напряглась, перебирая в памяти прочитанное. – Что местоимения «я» и «ты» не имеют референции вне акта речи. Что субъект конституируется через язык. – Поверхностно, но верно, – он снова затянулся. – А как вы думаете, можно ли говорить о субъективности до языка? – Наверное... нет?       Дюкре усмехнулся. – Все студенты, которые не уверены в своих ответах, превращают их в вопросы. У вас есть собственное мнение или вы просто пытаетесь повторить то, что прочитали? – Я думаю... мне кажется, что субъективность существует и без языка, но мы не можем её осознать без него. Язык не создаёт субъект, а делает его видимым.       Мужчина вдруг внимательно посмотрел на неё. – Интересная мысль. – он достал визитку и протянул ей. – Вот, тут есть моя почта. Если будут вопросы по лингвистике или если захотите обсудить что-то, что вам покажется интересным – пишите.       Лаура взяла белый картон. – Спасибо. – Я не делаю это из доброты душевной. Просто редко встречаю студентов, с которыми мне есть о чём поговорить.       Она написала ему через две недели. Просто отправила короткое письмо с вопросом о статье, которую читала, думая о том, что всё это глупо, что он уже забыл о ней и вряд ли ответит. Но он ответил. Подробно, обстоятельно, с рекомендациями прочитать ещё три источника.       Переписка продолжилась. Сначала это был короткий обмен информацией для её семинарской работы. Потом он начал задавать вопросы, которые заставляли её копать глубже, искать противоречия в собственных суждениях. Дюкре писал длинные, сложные письма, в которых разбирал её мысли, критиковал, но взамен предлагал новые идеи, новые тексты и вопросы, которые подталкивали Лауру к правильным ответам. Каждый раз, садясь за новое письмо, она перечитывала каждое предложение по три-четыре раза, проверяя, нет ли в нём глупости, поверхностности, того, что заставит его пожалеть о потраченном на неё времени.       Через два месяца он предложил встретиться. – Я буду в Париже на выходных. Если хотите, можем обсудить ваш последний вопрос за кофе.       Лаура, не задумываясь, согласилась.       Они встретились в маленьком кафе в Латинском квартале, куда Дюкре пришёл точно в назначенное время, одетый в тот же строгий тёмный костюм, в котором был на конференции. Они говорили о лингвистике около двух часов. И всё это время Дюкре продолжал быть прямолинейным в своих высказываниях, не щадил её ошибок, но при этом внимательно слушал, задавал вопросы и заставлял Лауру защищать каждую свою мысль и доказывать правоту аргументами. В конце встречи он сказал: – Большинство учатся ради диплома, но вы, по всей видимости, учитесь, потому что вам эта тема действительно интересна.       Девушка почувствовала, как краснеет. – Спасибо.       Встречи участились. Они могли увидеться раз в две недели, когда Дюкре приезжал в Париж. Это всегда происходило в том же кафе, это всегда были беседы о лингвистике, философии и литературе. Но постепенно что-то между ними начало меняться. Разговоры становились длиннее. Обсуждения начали касаться не только академических тем, но и её саму. Паузы между репликами становились многозначительнее. А взгляды – дольше.       В один из мартовских вечеров, когда они выходили из кафе, Дюкре остановился и посмотрел на неё. – Вы понимаете, что это неправильно?       Лаура замерла. – Что именно? – То, что происходит между нами. – Вы имеете в виду наши встречи? – Нет. Вы знаете, о чём я.       Он сделал шаг ближе. – Мы не должны этого делать, – тихо сказал он. – Вы студентка. Я профессор. Это нарушение всех правил. – Но я ведь не ваша студентка. – Технически нет. Но это не меняет сути.       Дюкре помолчал, глядя на неё. – Если это продолжится, всё должно остаться между нами. Никто не должен знать о наших встречах. Вы это понимаете?       Лаура кивнула.       В тот вечер он впервые поцеловал её. Коротко, почти целомудренно. Но этого хватило, чтобы в следующие месяцы они тайно начали встречаться в его квартире, которую он снимал, когда приезжал в Париж по работе.       Дюкре оставался к ней требовательным. Но теперь не только в интеллектуальном плане, но и во всём остальном. Он мог раскритиковать то, как она одевается, как говорит, как думает. И Лаура принимала это. Потому что после критики приходило короткое, скупое, но такое желанное одобрение. – Вот теперь лучше. – Продолжай в том же духе.       Она жила ради этих слов. Ради того момента, когда он смотрел на неё не с презрением, а с чем-то похожим на уважение.       Секс также был частью этого.       Первый раз случился через два месяца после их первого поцелуя.       Это был душный вечер мая, когда Париж задыхался от жары, а окна его квартиры были распахнуты настежь, впуская городской шум и запах цветущих каштанов. Лаура пришла, как обычно, около десяти. Они сидели на диване, обсуждали её последнюю научную работу, но вдруг он протянул ей руку и сказал: – Пойдём.       Они двинулись в спальню. Лаура понимала, что рано или поздно это произойдёт. Но знание не делало это легче. – Раздевайся.       Девушка замерла. С Матео всё происходило как-то быстро, в темноте, под одеялом. Они не раздевались полностью, не смотрели друг на друга. Здесь же горел свет, Дюкре стоял перед ней и ждал. – Я... – она запнулась. – Что? – Можно выключить свет?       Он удивлённо приподнял бровь. – Нет. Я хочу видеть тебя.       Лаура сглотнула. Медленно, неуверенно, она потянулась к краю майки и стянула её через голову. Потом расстегнула джинсы, сняла их, оставшись в простом, хлопковом нижнем белье, пока Дюкре продолжал молча наблюдать за ней. – Бельё, – сказал он.       Она сняла бюстгальтер, инстинктивно прикрыв грудь рукой, потом трусы, и осталась стоять перед ним голая. – Руки вниз.       Девушка опустила их, чувствуя жгучий стыд. Дюкре обошёл её, рассматривая как статую в музее, пока она продолжала стоять, чувствуя, как по спине ползут мурашки. – Ложись на кровать.       Лаура легла, прижав колени друг к другу, слыша шелест расстёгивающейся рубашки и звон ремня. Потом кровать просела под его весом. В полумраке комнаты она увидела обрюзгшее тело мужчины, который выглядел на свой возраст. Контраст между его дряблой плотью и её молодой, упругой кожей был таким резким, что Лауре стало не по себе.       Дюкре не целовал её. Не гладил. Просто взял её руку и положил себе на живот. – Ниже.       Девушка не сразу поняла, что он имеет в виду. – Я... я не знаю, как... – Будешь учиться.       Он направил её руку вниз, пока она не почувствовала под пальцами тёплый, недостаточно твёрдый член. – Крепче, – сказал он. – Вот так. Не торопись.       Лаура делала, как он велел, стыдливо отводя взгляд в сторону. Дюкре лежал с закрытыми глазами, иногда давая указания сжать сильнее, двигаться быстрее или медленнее. Она чувствовала, как под её пальцами напряжение то усиливалось, то слабело, требуя больших усилий с её стороны.       Когда он решил, что этого достаточно, он убрал её руку и, не спрашивая, готова ли она, неловко устроился сверху. Его вес придавил её в матрас. Запах одеколона и пота ударил в нос. Затем он раздвинул её ноги и попытался войти, что было естественно с его не до конца возбуждённой плотью. Он выругался сквозь зубы, пристроился заново и только со второй попытки резко протолкнулся внутрь.        Тупая боль расплылась по всему телу. Она сжала зубы, стараясь не издавать звуков, пока толчки отдавались где-то внутри неприятным давлением. Его живот шлёпал о её с влажным звуком, а руки оставляли скользкие следы на её коже.       Это длилось недолго, может, минут пять. Когда Дюкре с коротким, натужным стоном закончил, он тяжело рухнул на бок, шумно дыша. Лаура лежала неподвижно, глядя на потолок и чувствуя между ног что-то липкое и тёплое. – В следующий раз будет лучше, – сказал он, всё ещё пытаясь отдышаться. – Сегодня ты была слишком напряжена. Тебе нужно научиться расслабляться.       Он говорил это так, будто проблема была в ней, а не в том, что пятидесяти пятилетний мужчина использовал двадцатилетнюю студентку как инструмент для своего удовлетворения, которое само его тело уже с трудом могло обеспечить.       Следующие разы не стали лучше. Постепенно Дюкре становился жёстче. Но не от силы, а от попытки скрыть свою физическую несостоятельность за контролем и властью. Он давал указания – повернись, подними ноги выше, не двигайся, сделай вот так – и Лаура подчинялась, потому что не знала, как можно иначе. Она не понимала, нравится ли ей это. Иногда её тело откликалось вспышками тепла, судорожными вздохами, но чаще всего она просто лежала и ждала.       Он любил, когда она использовала рот. Это, как он объяснял, было для него важнее проникновения, ведь для этого его телу требовалась дополнительная помощь, которая и так давалась ему нелегко. Член в её рту был неудобным, недостаточно твёрдым, чтобы держать форму. Он то размягчался, заставляя её работать языком и губами активнее, то слегка набирал упругость. Челюсть быстро затекала от неестественного угла, а вкус пота и кожи вызывал приступы тошноты. Он держал её за затылок, направляя, контролируя ритм. Иногда это было слишком грубо, что заставляло её давиться им.       Иногда он особенно резко мог толкнуть её лицом в подушку, вдавливая в матрас. Когда он заходил сзади, его эрекция ослабевала на полпути, и ему вновь приходилось прерываться.       После секса он никогда не обнимал её. Просто вставал, прикрывая наготу халатом с поспешностью человека, который не хочет, чтобы его рассматривали при свете лампы, и шёл в душ. А она оставалась лежать, чувствуя себя использованной.       Однажды Лаура попыталась заговорить об этом. – Лоран, мне иногда бывает больно. Может, мы могли бы... помедленнее?       Он скучающе посмотрел на неё. – Лаура, в моём возрасте я чисто физически не могу сделать больно. – Но... – Если ты не хочешь этого, скажи прямо. Я не заставляю тебя это делать.       Она замолчала. Действительно, никто её не заставлял. Она сама приходила. Сама соглашалась. Сама раздевалась. Сама позволяла всё это делать.       Больше Лаура не жаловалась и продолжила учиться делать то, что он хотел. Училась притворяться, что ей нравится, даже когда это было не так. Потому что его одобрение стоило дороже, чем её собственные чувства.       И где-то глубоко внутри, в той части себя, в которую она боялась заглядывать, Лаура начала верить, что так и должно быть. Что это нормально. Что любовь – это когда ты стараешься быть достаточно хорошей для того, кто лучше тебя. И что боль – это просто цена, которую нужно платить за право быть рядом с кем-то значимым.       Как-то, после особенно тяжёлого вечера, когда он раскритиковал её работу над эссе, она заплакала. – Почему ты плачешь? – Потому что... я стараюсь. Я правда стараюсь, но тебе всегда всё не так.       Он тяжело вздохнул, будто имеет дело с капризным ребёнком. – Лаура, если ты хочешь, чтобы тебя хвалили за старание, иди к своим университетским профессорам, которые ставят положительные оценки в обмен на услуги вроде помощи с их исследованиями. Я не из их числа. Ты знаешь, что я в первую очередь оцениваю результат, а не попытки мне понравиться. – Я просто хочу, чтобы ты видел в моих работах не только ошибки. – Тогда уходи и не приходи сюда больше.       Он сказал это так просто, так буднично, что Лаура на мгновение испугалась.       Тогда она всё-таки осталась. Потому что уйти означало признать, что она недостаточно сильна. Недостаточно умна. Недостаточно достойна его компании.       К концу четвёртого курса, когда она проснулась рано утром в его постели, Лаура поняла, что окончательно запуталась. Она не понимала любит ли она Дюкре, или просто привыкла к тому, что он делает её значимой. Не понимала, где заканчивается восхищение и начинается страх. Не понимала, почему после каждой их встречи она чувствует себя одновременно и живой, и опустошённой.       Она ушла тем же утром, так ничего ему не объяснив. Дюкре не останавливал её, лишь продолжая смотреть на то, как она собирает вещи. – Ты всегда была слишком эмоциональной. Это твоя главная проблема. – Сказал он на прощание.       Лаура закрыла за собой дверь и больше никогда с ним не пересекалась.       Стоя у окна новой квартиры, она смотрела на своё отражение в стекле и думала о дедушке, который сломал её. О Матео, который показал, что она никому не нужна, если не приносит пользы. О Дюкре, который научил её, что она существует только для того, чтобы оправдывать чужие ожидания. О Бехраме, который стал воплощением всех мужчин, которые были в её жизни.       Они все были похожи. Все контролировали её. Все заставляли чувствовать себя недостойной их. Все они наказывали её за то, что она смела хотеть чего-то для себя.       Она с пугающей ясностью осознавала, что дед ставил её в угол за ошибки, а Дюкре отстранялся после секса, оставляя её лежать одну, наполненную стыдом. Как дед говорил «всё из-за тебя», а Дюкре говорил «ты слишком эмоциональна». Разные слова, но одна суть – ты виновата в том, что я не могу быть лучше.       Матео был проще. Он просто брал то, что хотел, и уходил, когда становилось скучно. Он не притворялся, что делает её лучше. Не маскировал эгоизм заботой о её развитии. Он был честен в своём равнодушии, и, может быть, именно поэтому она ненавидела его меньше остальных.       А Бехрам... Бехрам собрал все эти качества в одно. Контроль дедушки, равнодушие Матео и интеллектуальное превосходство Дюкре. Он был идеальным палачом для того суда, который она устроила себе в голове за то, что тогда, 7 лет назад, пошла на вечеринку. Каждый удар, каждое унижение, каждый час, проведённый с ним – всё это было не насилием, а приговором. Справедливым наказанием за то, что она когда-то выбрала себя.       Она не любила Бехрама. Она боялась его. И нуждалась в нём с отчаянием наркомана, которому нужна доза не для удовольствия, а чтобы заглушить ломку. Потому что без него ей снова пришлось бы выбрать себя. Снова стать эгоисткой. Снова кого-то подвести. Чего она не могла допустить. Никогда. Даже если это убьёт её.       Лаура понимала, что никогда не искала любви. Она искала того, кто подтвердит её худшие страхи о себе. Кто скажет: да, ты виновата. Да, ты недостойна. Да, ты должна страдать. И находила таких мужчин снова и снова, потому что только с ними чувствовала себя на своём месте.