Часть 18: Игра в правду

После той исповеди в сумерках что-то окончательно сломалось в хрупком перемирии, сменившись на шаткий, но настоящий мир. Они начали проводить время вместе не только в библиотеке. Иногда они просто шли домой через парк, разговаривая о чем-то незначительном — о новом альбоме группы, о надоедливом учителе, о вкусе слишком сладкого кофе в школьном автомате. Однажды, сидя на их привычной скамейке в парке, Сора вдруг сказала: Давай сыграем в игру. Юнги насторожился. В какую? В правду. Но не такую... большую. Маленькую. По очереди задаем друг другу простые вопросы. На которые всегда отвечаем честно. Он смотрел на нее с недоверием, но в ее глазах не было подвоха, лишь легкое любопытство. Хорошо, — осторожно согласился он. — Ты первая. Какой твой самый неловкий школьный провал? Не считая... нашего. Он хмыкнул. На первом курсе, на спортивном празднике, я так хотел произвести впечатление, что бежал стометровку задом наперед. Упал на финишной прямой прямо перед всей школой. Приземлился в лужу. Сора рассмеялась, звонко и искренне, прикрыв рот ладонью. Он смотрел на нее, завороженный, и его сердце сделало сальто. Он готов был рассказывать ей о самых нелепых провалах каждый день, лишь бы снова услышать этот смех. Моя очередь, — сказал он, когда она успокоилась. — Почему виолончель? Она задумалась, глядя на закат. Когда мне было семь, родители привели меня на концерт. И я увидела женщину, которая играла на виолончели. Она обнимала ее, как что-то живое. И звук был... не сверху, как у скрипки, а прямо здесь, у сердца. Мне показалось, что он может согреть, если прижаться ближе. Я тогда уговорила родителей записать меня в музыкальную школу. Только на виолончель. Он слушал, представив себе маленькую Сору, очарованную большим инструментом, и почувствовал прилив нежности. Твоя очередь, — напомнила она. Что ты делаешь, когда тебе очень грустно? — спросил он. Иду в кошачье кафе в центре. Сижу, пью какао и глажу котов. Они не задают вопросов и не ждут улыбок. А ты? Сажусь за биты. И просто гоняю самый громкий, самый агрессивный ритм, пока голова не перестанет соображать. Пока не останется только звук. Они сидели еще долго, задавая друг другу вопросы, как два исследователя, осторожно и бережно составляющие карту неизвестной страны по имени «другой». Они узнавали друг друга заново. Не как «красивую скромницу» и «грубоватого хулигана», а как двух людей со своими страхами, смешными историями и способами справляться с болью. Когда совсем стемнело, и они пошли к ее дому, наступила ее очередь. Чего ты боишься больше всего? — спросила Сора. Юнги шел молча несколько шагов, глядя под ноги. Что однажды утром я проснусь, и окажется, что все это — наши разговоры, вот это вот все... был сон. А на самом деле ты все так же смотришь сквозь меня, как будто я пустое место. Он не смотрел на нее, боясь увидеть в ее глазах подтверждение своих страхов. Сора остановилась. Он прошел еще пару шагов и обернулся. Она смотрела на него, и в ее глазах светились отблески уличных фонарей. Это не сон, Юнги, — тихо сказала она. И в тот вечер, прощаясь, она впервые не просто кивнула ему на прощание. Она мягко, почти невесомо, коснулась его руки — быстрый, мимолетный жест, от которого по его коже пробежались мурашки. До завтра, — сказала она и скрылась в подъезде. Он еще долго стоял на одном месте, чувствуя тепло ее прикосновения на своей коже, и его самый большой страх наконец отступил, уступив место новой, ослепительной и пугающей надежде.