Вернуть возможно всё.

       Вернуть возможно всё, но детский лепет, к сожалению, не возвратим.              Солнце, стоя в зените, освещало пшеничное поле богатое урожаем. Она бежала вдалеке от меня, улыбаясь и поглядывая изредка в мою сторону, словно проверяла, не пропал ли я куда-нибудь. Каштановые волосы падали ей на глаза, ярко-красное платье в белый горошек развивалось на ветру, а я всё щурился, пытаясь разглядеть поле, покрытое колосьями пшеницы.       Её звали Таней. А как я с ней познакомился и не помню, возникало чувство, что нас с рождения кутали в одну и ту же белую пелёнку с непонятными узорами.       - Ванька! Ты что догнать меня не можешь? - выбежав на поляну и повернувшись ко мне лицом, сердито крикнула она, дожидаясь моего ответа.       - Иду я, иду… - устало сказал я и подошел к ней, пытаясь пробиться сквозь вьюнок и борщевик.       Мы синхронно вдохнули свежий воздух и, улыбаясь, посмотрели друг на друга. Схватив меня за руку, Таня упала на землю и громко засмеялась. Её смех был похож на звон колокольчика, который звенит на школьной линейке, посвященной дню знаний, и, слыша его, самому хотелось смеяться. Она потянула меня за руку, и я упал рядом с ней.        - А где бы ты хотел жить в будущем? - обыденно спросила она.       - Я думал остаться тут и работать в поле так же, как батя, потом женюсь, наверно, - неуверенно сказал я, - потом дети...и все такое…В общем, буду жить как все!       - А я хотела бы жить в городе, стать актрисой! И вообще, - хмурясь, надувая губы и меняя тон на более серьёзный, продолжила она-, я думала, что мы и в будущем будем всегда вместе! Жить и работать тоже вместе!       Уши и щеки почему-то начали гореть, а в груди завязался тугой узел, хотелось сказать что-то, а язык словно не слушался, потому что она произнесла вслух самые сокровенные мои мечты.       - Конечно же будем!..- наконец выдавил из себя я, встав с земли, -       мы будем до конца жизни вместе! - уверенно сказал я.       - А у меня батька собирается завтра в полдень в город поехать! Хочешь с нами? - повернувшись и посмотрев на меня своими зелено-голубыми глазами, радостно спросила Таня.       - Хочу! - оживился я       Завтрашнее утро было 22 июля 1941 года. И это утро сорвало не только поездку в город, но и всё то, что мы планировали, лёжа в окружении полевых цветов и слушая чириканье птиц.       С начала войны Татьяна больше не улыбалась, и от этого мне было еще тяжелее. Я ненавидел весь свет за то, что мы больше не можем играть с другими детьми, обедать мамиными пирожками, ходить в школу и помогать отцу по хозяйству       Мне хотелось повернуть время вспять, сделать так, чтобы Танечка вновь улыбалась, отец снова возился с трактором на заднем дворе, а мать распевала песни Леонида Утёсова, вешая белье на веревку.       Я ненавижу войну.       Через несколько дней я уже стоял в строю среди других солдат. Меня взяли в стрелковую бригаду №16. Я был высоким, но смотря в лица в других понимал: я младше всех тех, кого вижу. У меня и появился сослуживец и лучший друг. Человек, с которыми мы делили патроны и сигареты, горе и веру в победу.       Я видел смерть русских и немецких солдат, привык видеть кровь и слышать болезненные стоны. Но, увидев на своих руках красную вязкую жидкость, стекающую по рукам на холодную землю, принадлежащую человеку, ставшему за полгода мне близким, я почувствовал, как по спине идет холод, а на лице медленно, но верно образуются морщины.       - Леха, не смей умирать! - истерически кричал я и тряс его со всей силы, а его глаза теряли огонь и тепло.       Следующие несколько лет я провел словно в тумане. Обстрелы, крики, кровь и немецкий говор. Во снах всё чаще появлялся Леха, умоляющий меня стать дезертиром, вернуться домой к матери и Татьяне.       Письма от Татьяны перестали приходить.       В марте, в полдень, я получил письмо от тетки, которая жила в соседнем селе. Она сообщала, что деревню мою сожгли немцы, людей всех расстреляли, одна земля голая осталась.       В глазах потемнело, в груди учащенно забарабанило сердце, а тишина вокруг настолько глубокая, что я стал слышать, как по венам бежит кровь.       Завыл, как раненый зверь от безысходности и нагрянувшего одиночества.       У меня больше никого и ничего не осталось.       Я всё думал о том, как теперь выглядит моя деревня, пытался представить то, как Таня и мама плакали, когда в них целились, получая удовольствие от их страданий и усмехаясь, фашистские гады. Я убил бы их всех собственными руками, расстрелял и задушил каждого, кто направлял курок на тех, ради кого я жил.       После тяжелого ранения вернулся в родные края. Передо мной открылся самый мерзкий пейзаж: пепелище, на котором виднеются только остатки печных дымоходов, мертвая земля, покрытая пеплом, прибитым дождями. Я вышел на середину поля, на котором мы так любили бегать с Таней и говорить обо всем. Она хотела быть актрисой, хотела добиться успеха, а я не понимал, зачем быть актрисой, но верил в неё и всегда хотел быть рядом, словно тень-защитник.       Но она не смогла стать актрисой, не вышла за меня замуж, не смогла подарить другим жизнь.       Война разрушила наши жизни, мечты и надежды.       Она сделала меня сиротой.