Пролог: Врата в иной мир

Колонна вгрызалась в зимнюю пустыню, как стальной червь, разрывающий белую плоть земли. Впереди, на броневике-разведчике, механик-водитель, закутанный в башлык, вглядывался в молочную пелену перед ним. Снег не падал с неба – небо и земля слились в одно слепящее, белое целое. Снег поднимался из-под колёс, взметаемый стальными грунтозацепами, клубился яростной метелью собственного изготовления и обрушивался на следующую за ним машину, залепляя смотровые щели и оседая на броне истомой тяжелого, мокрого покрывала. В салоне головной бронемашины стоял оглушительный грохот. Два пулемета – «Максим» спереди и два легких «Льюиса» по бортам – не стреляли, но их массивные тела на треногах были готовы к этому каждым витком патронной ленты, каждым миллиметром холодного, синеватого металла. Воздух был густым от запахов: едкой окиси смазки, махорки, человеческого пота, выдыхаемого морозом пара. Солдаты, пулеметчики и их подносчики, сидели на жестких сиденьях, покачиваясь в такт ухабам. Их лица были усталыми масками, на которые лишь изредка пробивалось что-то живое – когда кто-то передавал по кругу кисет или окликал товарища, перекрывая рев мотора. Следом, отяжелев от двадцати с лишним бойцов в полном снаряжении, плыли два грузовика. Их тенты, натянутые на дугах, напряглись от ветра и напоминали паруса ледяного фрегата. Сквозь прорези в заднем брезенте были видны ряды сапог, винтовки, поставленные между колен, и неподвижные фигуры людей, пытавшихся ухватить крупицы сна в этом катящемся аду. Лица их были скрыты в глубокой тени, и только редкая вспышка зажигаемой спички ненадолго выхватывала из мрака обветренную щеку, нахмуренные брови, склонившийся на грудь подбородок. Замыкала первую тройку еще одна бронемашина, попроще, с двумя бортовыми «Льюисами». Её экипаж, состоявший из самых молодых и зорких, нес самую нервную службу – прикрывать фланги, постоянно сканировать заснеженные холмы, выискивая призрачные тени возможных преследователей. Их взгляды, уставшие и напряженные, метались по белой мгле, цепляясь за каждый тёмный выступ, за каждую неестественную тень. За ней следовали и другие грузовики с бронемашинами. А в центре этого стального каравана, в самой его бьющейся сердцевине, двигалась командирская бронемашина. Она была иным существом – больше, шире, с более плавным ходом. Четыре пулеметных гнезда, расположенные по кругу, делали её похожей на колючего, смертоносного ежа. Внутри, несмотря на все тот же металлический лязг и гул, царила иная атмосфера. Воздух был чуть теплее, пахло не только махоркой, но и кожей планшетов, и остывающим чаем из полевой фляги. Алексей Орлов сидел на относительно мягком сиденье, прислонившись к броне. Он не спал. Его взгляд, лишенный выражения, блуждал по лицам сидящих напротив офицеров связи и картографа. Молодой поручик-топограф, безусый и бледный, с безумной концентрацией водил карандашом по карте, пытаясь сверять маршрут с совершенно нечитаемым заснеженным ландшафтом за узким бронестеклом. Радист, в наушниках, из которых сочился шипящий, прерывистый поток нечленораздельных звуков и морзянки, изредка бросал короткие, отрывистые фразы: «…ничего… сплошные помехи… „Верный“ на связи, докладывает: путь чист…» Алексей слушал этот шум, этот грохот, этот ровный гул моторов. Это был звук власти. Звук империи, пробивающей себе дорогу. Он смотрел на заиндевевшее стекло, за которым непрерывно кружилась, рожденная их же движением, снежная буря. Этот мир сопротивлялся. Он не хотел их. Холод, снег, бездорожье – все это было пассивным, но упорным отрицанием их присутствия. И они отвечали ему сталью, огнем и несгибаемой волей, вдавливая себя в его плоть, оставляя за собой не просто колею, а шрам. Он потянулся к своей фляге, открутил крышку и сделал глоток холодного, крепкого чая. Жидкость обожгла горло, вернув остроту ощущений. Он поймал на себе взгляд старшего сержанта, своего ординарца, сидевшего у кормового пулемета. Тот молча кивнул, его лицо, испещренное морщинами и шрамами, было спокойно, как поверхность замерзшего озера. В этом кивке было все: понимание, готовность, молчаливая клятва следовать за своим поручиком хоть в ад. И Алексей кивнул в ответ. Слова были не нужны. Они были лишними в этом грохочущем мире, где любое чувство, любая мысль должны были быть короче и проще патронной ленты. Колонна жила своей, отдельной жизнью. Она была не просто суммой машин и людей. Она была единым организмом. Головной броневик – его щупальца и глаза. Грузовики – его мускулы и кровь. Командирская машина – его холодный, расчетливый мозг. И все вместе они несли в себе его душу – душу из стали, пороха и непреклонной решимости. Внезапно головной броневик резко затормозил, его красный стоп-сигнал вспыхнул в белой пелене, как капля крови. По цепочке, с визгом тормозов и протестующим ревом моторов, замерла и вся колонна. Грохот сменился настороженной, звенящей тишиной, нарушаемой лишь потрескиванием остывающего металла и завыванием ветра. Алексей мгновенно преобразился. С него словно слетела вся усталость, все посторонние мысли. Его глаза стали острыми, собранными. Он взглянул на радиста.– «Верный», что у них? Радист, прижав ладонь к наушнику, покачал головой.– Не докладывают. Помехи… Алексей схватил свой наган, висевший на ремне, и откинул тяжелую дверь. Ледяной воздух ударил в лицо, заставив перехватить дыхание. Он спрыгнул на утрамбованный снег, его сапоги глухо стукнули о заледеневшую землю. Солдаты в грузовиках уже насторожились, сгрудившись у открытых задних бортов, вцепляясь в холодные ложи своих винтовок. Пулеметчики на броне повернули свои «Льюисы» вперед, с них осыпался снег. Впереди, из метели, медленно выплыла фигура механика-водителя с головного броневика. Он бежал к командирской машине, поскальзываясь на обледеневшем грунте. – Ваше благородие! – его голос сорвался от напряжения. – Дорогу перекрыло! Поваленное дерево, а под ним… кажется, овраг. Не объехать. Алексей, не говоря ни слова, двинулся вперед, к началу колонны. Ледяной ветер бил в лицо, заставляя щуриться. Его шинель развевалась, тяжелея от налипшего снега. За ним, не отставая ни на шаг, следовал старший сержант, а с броневиков спрыгнули еще несколько бойцов, образовав небрежный, но бдительный охранный периметр. Головной броневик замер в двадцати шагах от завала. Это была не просто упавшая сосна. Исполинское дерево, вывороченное с корнем, перегораживало дорогу своей мохнатой, покрытой снегом и льдом кроной. Из-под груды ветвей и хвои зияла чернота – скрытый снегом овраг, куда и свалилось дерево. – Объехать? – первым нарушил молчание сержант, его опытный взгляд скользнул по заснеженному полю справа от дороги. Снег лежал нетронутым, пушистым и, без сомнения, глубоким одеялом. – Рискованно. – тут же отозвался один из солдат, стрелок с головной машины. – Грунт не известен. Броневик, может, и пройдет, а грузовики сядут по осину. Вытаскивать будем часами. Алексей молча оценивал обстановку. Его взгляд перешел с завала на поручика-топографа, который, бледный и растерянный, стоял чуть поодаль, сжимая в руках свою планшетку с картой. – Поручик. – голос Алексея прозвучал резко, рубя ледяной воздух. – Где мы? И есть ли объезд? Поручик вздрогнул и лихорадочно раскрыл планшет. Его пальцы, покрасневшие от холода, дрожали, скользя по заламинированной карте, испещренной линиями и условными знаками. – Так точно, Ваше Благородие… Согласно расчетам… мы должны быть здесь… – он ткнул пальцем в точку у тонкой, почти прерывистой линии, обозначавшей проселок. – Впереди, километров через пять, должен быть развилок… один ведет к Перелесью, другой… – Сейчас не до развилок. – холодно оборвал его Алексей. – Смотрим вокруг. Есть ли другая дорога? Хоть тропа. Поручик сглотнул, его глаза бегали по карте с отчаянной скоростью.– Карта… карта несовершенная, Ваше Благородие. Составлена по допросным данным… Местность не топографирована… Здесь… – он показал на белое пятно рядом с их маршрутом. – вроде бы должен быть лесной массив… или холмы… Сложно сказать. – «Вроде бы». – повторил Алексей без эмоций. Он подошел ближе к краю дороги, его сапог утонул по щиколотку в рыхлом снегу. – Поле. Что под снегом? Луг? Пашня? Торфяник? – Не знаю, Ваше Благородие. – тихо, почти исповедально, ответил поручик. – Данных нет. Могли быть канавы… ручьи… Наступила пауза, напряженная и тяжелая. Ветер выл в ветвях поваленного дерева. Солдаты переглядывались. Минута промедления здесь, на открытом месте, стоила дорого. Они были как на ладони. – Ваше благородие. – снова вступил сержант. – если объезжать, то только полем. Но без разведки – как в молоко тыкать. Послать людей проверить грунт? Или… пробивать. Алексей повернулся и медленно прошелся вдоль завала, изучая громаду дерева. Ствол был толстый, в два обхвата, ветви переплетены в непролазную колючую стену. – Пробивать. – отчеканил он, наконец, приняв решение. – Объезд – это время и риск. У нас нет ни того, ни другого. Сержант, организуй работу. Пилы, ломы, топоры. Разбираем завал. Бойцы с грузовиков – в помощь. Пулеметные расчеты – на броне, круговое прикрытие. Никаких огней, никакого шума без необходимости. – Так точно! – Сержант щелкнул каблуками и бросился к грузовикам, отдавая короткие, ясные команды. Алексей же снова подошел к поручику, который все еще в немом ужасе смотрел на свою бесполезную карту. – Поручик. – сказал Алексей, и в его голосе уже не было прежней резкости, лишь усталая твердость. – Карта – это хорошо. Но когда карта молчит, нужно смотреть вокруг. Запомни. Холмы там, видишь? – он кивнул на едва заметные возвышенности вдали. – Их на твоей карте нет. Дорога, судя по колее, здесь единственная. Значит, или назад, или вперед. Назад мы не идем. – Так точно. – прошептал поручик, с трудом поднимая взгляд. – А теперь убери свою бумагу и иди помогать сержанту. – распорядился Алексей. – Будешь хоть какую-то пользу приносить, а не дрожать над чернильными кляксами. И смотри в оба. Если есть ошибка на карте, может быть и другая. Отмечай все – каждую ложбину, каждый приметный куст. Сделаем свою карту. Поручик, словно получив отпущение грехов, резко кивнул, захлопнул планшет и побежал к группе солдат, которые уже вытаскивали из грузовика двуручные пилы и тяжелые ломы. Вскоре тишину зимнего леса нарушил нестройный, но энергичный звук – скрежет пил, вгрызающихся в мерзлую древесину, глухие удары топоров, срубающих сучья, и тяжелое дыхание людей, взваливших на плечи нелегкую работу. Стальной организм колонны, остановленный на время, снова пришёл в движение, но уже иным, медленным и методичным трудом, прокладывая себе путь через упрямство старого дерева и безразличие заснеженного мира. Алексей стоял, прислонившись к холодному борту броневика, и наблюдал за работой. Воздух наполнялся ровным гулом пил, прерывистым стуком топоров и сдержанными возгласами солдат. Он чувствовал ледяную усталость, проникающую глубоко в кости, и легкое подташнивание от постоянного напряжения. Вдруг в его поле зрения появился солдат — невысокий, коренастый, с обветренным лицом, на котором застыло выражение спокойной уверенности. В его руке была алюминиевая фляга. Солдат, не говоря ни слова, протянул флягу Алексею. Тот молча взглянул на него, затем на флягу, и после короткой паузы кивнул, принимая ее. Фляга была холодной, даже сквозь перчатку. Он открутил крышку и, недолго думая, опрокинул её в рот. Горло сразу обожгло. Резкий, грубый вкус ударил в нёбо, заставив слегка поморщиться. Он выдохнул, и пар от его дыхания на мгновение стал гуще. — Водка? — хрипло спросил Алексей, опуская флягу. Солдат покачал головой, и в уголках его глаз обозначились лучики морщин. — Самогон, Ваше Благородие. Домашний. Из картошки и сахара, с добавлением хвои для аромата. Алексей снова поднес флягу к носу, теперь уже сознательно вдыхая запах. Сквозь резкий спиртовой дух угадывался легкий, смолистый оттенок. Он сделал еще один, меньший глоток, давая напитку медленно обжечь горло и разлиться по телу согревающей волной. — Чай. — констатировал он, уже зная, что ошибся, но давая солдату возможность продолжить. Тот снова улыбнулся, на этот раз шире.— Кофе, Ваше Благородие. Вернее, то, что у нас им считается. Цикорий, желуди, немного обжаренного ячменя. Спирт перебивает вкус, но греет не хуже. Алексей на мгновение задержал взгляд на солдате, словно впервые видя его. Это был не просто один из многих. Его лицо дышало опытом многих кампаний. — Спасибо. — тихо, но четко сказал Алексей, возвращая флягу. — Выручил. — Не за что, Ваше Благородие. — солдат принял флягу и сделал небольшой глоток сам, словно подтверждая качество товара. — В такую погоду без допинга туго. Да и дерево это… надолго. — Настолько, насколько потребуется. — Алексей перевел взгляд на завал, где солдаты, скинув шинели, уже вовсю работали, обдавая друг друга облаками пара от тяжелого дыхания. — Лучше медленно, но верно, чем быстро и в сугроб. — Так точно. — согласился солдат, следуя за взглядом поручика. — У нас в деревне, под Тамбовом, каждую зиму дороги заметало. Так мы, пацаны, по колено в снегу, пробивали тропы к школе. Маленькие, а уже знали — если с пути свернешь, утонешь. Здесь, конечно, масштаб другой, а принцип тот же. — Из Тамбова? — уточнил Алексей, с интересом глядя на солдата. — Так точно, Ваше Благородие. Село Заворонежское. Земля чернозёмная, богатая. А вот зимы… зимы были суровые. — Поволжье. — кивнул Алексей. — Я сам с Урала. Из Екатеринбурга. Там с зимой не церемонятся. Но тут… тут другой холод. Чужой. Солдат внимательно посмотрел на Алексея, его взгляд стал серьезнее. — Это точно, Ваше Благородие. И холод, и все остальное. Деревья не те, птиц не слышно, снег пахнет по-другому. Как будто попал в другую планету, а не в другой мир. Даже самогон здесь как-то иначе бродит. — он снова усмехнулся, но в его глазах не было веселья. Алексей молчал, позволяя солдату говорить. Он понимал, что этот человек, простой солдат, выразил то, что многие чувствовали, но не могли облечь в слова. — А вы не боитесь? — неожиданно спросил солдат, понизив голос. — Я не о пони этих и прочих тварях… а вообще. Что мы тут делаем? Зачем нам их мир? Вопрос повис в морозном воздухе, прямой и неуклюжий, как удар лома. Алексей не ответил сразу. Он снова посмотрел на работающих солдат, на свои машины, на снежную пустыню вокруг. — Боюсь. — тихо признался он, к собственному удивлению. — Но не их мира. Я боюсь, что мы можем здесь потерять себя. Стать не солдатами Империи, а… — он запнулся, подбирая слово. — Ополченцами? Мародерами? — мягко подсказал солдат. Алексей кивнул. — Что-то вроде того. Мы принесли сюда наш порядок, нашу сталь. Но этот мир… он испытывает нас. Он проверяет, не забудем ли мы за всей этой мощью, кто мы есть. Солдат задумался, его грубое лицо стало сосредоточенным. — А по-моему, Ваше Благородие, мы здесь именно потому, что мы — кто мы есть. Мы — русские солдаты. Наш долг — выполнять приказ. А все остальное… все остальное — суета. И пока мы помним о долге, держимся друг за друга и за веру, мы не забудем себя. Вот как этот самогон. — он снова встряхнул флягу. — Готовится из того, что есть. Не аристократ он, не коньяк, но душу греет и силы придает. Простой, но надежный. Как мы. Алексей снова посмотрел на солдата, и в его глазах мелькнуло нечто похожее на уважение.— Как тебя зовут, солдат? — Фёдор, Ваше Благородие. Фёдор Семёнов. — Спасибо тебе, Фёдор. — Алексей сказал это искренне. — И за напиток, и за беседу. — Служу Империи, Ваше Благородие. — Федор выпрямился, и в его позе была не только выученная стойка, но и глубокая, внутренняя убежденность. В этот момент с завала донесся голос сержанта: — Ваше Благородие! Просека почти готова! Можно пробивать! Алексей кивнув Фёдору, последний раз глянул на флягу, которую тот уже убирал в вещмешок, и направился к месту работ. Холод и усталость никуда не делись, но внутри появилось странное, тихое ощущение — не тепла, а скорее твёрдой опоры. Опоры, которую давали не только сталь и порох, но и простые, крепкие, как тот самогон, люди, шедшие с ним плечом к плечу в этом чужом и безжалостном мире. Алексей подошел к группе работающих солдат. Картина представала суровая и в своем роде величественная. Десять человек, скинувших шинели и расстегнутых мундиры, несмотря на ледяной ветер, работали с размеренным, почти ритмичным упорством. Две пилы, по три человек на каждой, их зубья с глухим скрежетом вгрызались в толстый, промерзший ствол. При каждом движении из пропила высыпалась мелкая ледяная крошка, смешанная с опилками. Другие бойцы, вооружившись ломами и топорами, растаскивали в стороны крупные сучья, очищая путь. Воздух был густ от запаха хвои, свежеспиленной древесины и едкого, животного запаха человеческого пота. Старший сержант, заметив Алексея, подошёл к нему, вытирая пот со лба обшлагом рукава. Его лицо было красным от натуги, дыхание сбитым.— Ваше Благородие. Основной ствол почти перепилен. Ещё минут пятнадцать, не больше. Потом крючьями стащим его с дороги. Алексей кивнул, его внимательный взгляд скользнул по лицам солдат. Они были сосредоточены, но в их глазах он читал не только усталость, но и нечто иное — глухое, подавленное напряжение. — Хорошо работают. — отметил он тихо, чтобы не слышали другие. — Так точно. — сержант тоже понизил голос. — Народ устал, но держится. Только шепчутся уже… — О чем? — спросил Алексей, хотя догадывался. В этот момент один из солдат, помогавший таскать ветки, молодой парень с испуганными глазами, подошел ближе. Он перекрестился, глядя на поваленное дерево. — Ваше Благородие… а может, это знак? — произнес он неуверенно. — Дерево-то не простое… Может, сам Господь попытался нас остановить, дабы не погибли мы в руках нечистых этих… крылатых да рогатых. Может, не надо нам туда? Сержант резко обернулся к солдату. — Молчать, Егоров! Нечего суеверия тут разводить! Но Алексей поднял руку, останавливая сержанта. Он внимательно посмотрел на молодого бойца. — Почему ты так решил? — спросил он без упрёка, с простым любопытством. Егоров, ободренный отсутствием гнева, заговорил быстрее: — Да все сходства, Ваше Благородие! И твари эти, похожие на исчадий ада, и магия ихняя, от дьявола… А дерево это, смотрите, корнем в небо, как крест перевернутый… Может, это предостережение? Чтобы мы одумались, пока не поздно. Несколько других солдат, работавших рядом, замедлили движения, прислушиваясь. На их лицах было похожее смятение. Алексей помолчал, давая своим словам обрести вес. — Егоров, ты из верующей семьи? — Так точно, Ваше Благородие. Отец — псаломщик в сельской церкви. — Значит, должен знать. — голос Алексея прозвучал ровно и ясно, так, что слышно было всем вокруг. — что дьявол искушает, а Бог испытывает. Искушение — это когда тебе сулят богатство и власть лёгкую. А испытание — это когда на твоем пути возникает препятствие. Вот это дерево. — он указал на завал. — Это не знак отступления. Это испытание нашей веры и нашей воли. Он сделал паузу, окидывая взглядом всех солдат. — Мы идем не по своей воле. Мы идем по воле Государя Императора, Помазанника Божьего. Наш долг — нести крест службы, куда бы он нас ни привёл. И если на нашем пути встали силы тьмы, обличьем своим напоминающие адских тварей, то разве не наш христианский долг — противостоять им? Разве не мы, воины православные, должны нести свет истинной веры в эти дикие земли? Слова его падали на благодатную почву. Лица солдат прояснялись, в глазах загорались знакомые огоньки — не суеверного страха, а праведной решимости. — Помните. — продолжал Алексей. — Наша сила не только в стали. Наша сила — в правде нашей веры. И если этот мир воистину одержим злом, то кто, как не мы, призваны стать бичом Божьим для этого зла? Это дерево — не предостережение. Это первая стена крепости врага. И мы её проломаем. Сержант, стоявший рядом, с облегчением выдохнул. — Так точно, Ваше Благородие! Слышали, лежебоки? Не Бога гневить, а врага крушить! Давайте, живее! Иванцов, Петров, берите крючья! Готовьтесь стаскивать! Работа закипела с новой силой. Уныние как рукой сняло. Солдаты работали теперь с яростью, с каким-то почти религиозным рвением. Егоров, красный от смущения, схватил лом и ринулся помогать товарищам, теперь уже не сомневаясь. Алексей отошел немного в сторону, давая сержанту руководить заключительным этапом. Он смотрел, как ствол, наконец, с громким треском прощался с пнем, и солдаты, упершись крючьями и ломами, дружно потащили его с дороги, освобождая путь. Сержант подошел к нему снова. — Спасибо, Ваше Благородие. Языком своим поуспокоили народ. А то ведь и правда, шепотки пошли нехорошие. — Солдат должен верить, сержант. — тихо ответил Алексей. — Либо в Бога и Царя, либо в приметы и страхи. Наша задача — направлять эту веру в нужное русло. Страх перед неизвестным — это нормально. Но этот страх должен заставлять быть бдительнее, а не парализовать волю. — Так точно. — согласился сержант. — Теперь, с Божьей помощью, и до места доберемся. Алексей кивнул, глядя на очищенную дорогу. Он не был таким уж набожным, но понимал силу веры. Он только что использовал её как инструмент, чтобы завести пружину дисциплины и боевого духа. И это сработало. Колонна была снова готова к движению, и теперь солдаты шли не с сомнением в сердцах, а с чувством миссии, пусть и мрачной. Они были бичом Божьим, идущим в логово зла. И это придавало их пути совсем иной, куда более прочный смысл. Дорога была расчищена. Колонна, содрогнувшись, ожила. Заверещали стартеры, с глухим рокотом взревели моторы, выдыхая клубы сизого дыма в морозный воздух. Алексей и сержант медленно шли к командирской машине, пока солдаты грузили инструменты и занимали свои места. Снег под ногами хрустел и проседал, а ветер, казалось, лишь усилился, теперь без помех врываясь на открытое пространство. — Сержант. — начал Алексей, не глядя на него, его голос был низким, предназначенным только для двоих. — Как только въедем в город, возникнет главная проблема. Где размещать роту? Нас не ждут с почестями и казармами. Нас, в лучшем случае, терпят как диковинку. В худшем — готовят ловушку. Сержант, шагая рядом, кивнул, его лицо было серьезным и сосредоточенным. — Так точно, Ваше Благородие. Понадобится место. Большое, желательно с высокими стенами или забором. Чтобы можно было организовать периметр. С въездом и выездом для машин. И с источником воды, если возможно. — Именно. — подтвердил Алексей. — И найти такое место — твоя задача. Ты один из немногих, кто сносно понимает их язык и может хоть как-то изъясняться. Как только мы окажемся внутри, ты возьмешь двух самых сообразительных бойцов и отправишься на разведку. Под видом… ну, скажем, поиска склада для наших «товаров». Присмотри всё, что подходит. Пустая ферма на окраине, заброшенный амбар, караван-сарай… что угодно. Главное — тактическая выгода. — Понял, Ваше Благородие. — сержант мысленно уже прорабатывал маршрут. — Сначала осмотрю главную улицу, потом сверну в боковые, поищу что-то на отшибе. Если спросят — скажу, что ищу помещение под торговую лавку для мэра. — Хорошо. — Алексей одобрительно хмыкнул. — Но будь осторожен. Ты не просто солдат. Ты — мои глаза и уши. Твоя безопасность сейчас важнее, чем жизнь десятка рядовых. Если почувствуешь неладное, малейшую угрозу — немедленно возвращаешься. Без геройств. Они почти дошли до броневика. Механик-водитель, увидев их, уже запускал двигатель. Алексей остановился, повернувшись к сержанту. Его лицо в свете фар казалось вырезанным из бледного камня. — Теперь главное. — сказал Алексей, и в его голосе появилась стальная нить. — Слушай и запомни раз и навсегда. Если в городе начнется заварушка… если поднимутся эти крылатые стражи или маги начнут творить что-то такое, против чего наши пули окажутся бесполезны… если поймешь, что ситуация вышла из-под контроля и меня, скорее всего, уже взяли в плен или убили… Он сделал паузу, глядя сержанту прямо в глаза, впиваясь взглядом, не допускающим возражений. — …ты меня не ищешь. Понял? Никаких попыток прорыва, никаких штурмов, никакого самопожертвования. Твоя задача в таком случае — одна. Сохранить роту. Любой ценой. Вывести людей и технику из города. Пробиваться назад, к нашим. Доложить Волконскому. Сержант замер, его челюсти сжались. Он хотел что-то возразить, протест застрял у него в горле, но он видел приказ в глазах поручика. Не предложение, не просьбу — приказ. — Но, Ваше Благородие… — начал он, но Алексей резко прервал его. — Никаких «но». Я не готов пожертвовать своими людьми ради спасения одной своей шкуры. Рота — это сила. Это десятки обученных бойцов, это пулеметы, это машины. Их потеря ради одного офицера — непростительная роскошь, преступление перед Империей. А один офицер… — Алексей слегка усмехнулся, и в его улыбке не было ни капли веселья. — Один офицер может сделать гораздо меньше. Но он может сделать одну важную вещь. Он потрогал рукоять нагана у пояса. — Он может показать врагу, как умирает русский офицер. Не с мольбой, не со страхом. А с презрением. Заставив их заплатить за свою жизнь как можно дороже. Чтобы они запомнили. Чтобы в следующий раз, встречая нашего солдата, они десять раз подумали, стоит ли его трогать. Моя смерть в таком случае будет не напрасной. Она станет уроком. А твоя задача — чтобы уцелевшие солдаты этот урок усвоили и передали другим. Сержант молчал, глотая ком в горле. Он смотрел на Алексея с новым, глубочайшим чувством — уже не просто как подчиненный на командира, а как человек, видящий готовность другого к последней, страшной жертве. — Я… понял, Ваше Благородие. — наконец выдохнул он. — Приказ будет выполнен. — Я в тебе не сомневаюсь. — Алексей похлопал его по плечу, жест был неожиданно простым и человечным. — А теперь по машинам. Вперед. Навстречу гостеприимным хозяевам. Он развернулся и уверенным шагом направился к командирскому броневику. Сержант еще секунду постоял, глядя ему вслед, затем, резко выпрямившись, отдал честь в спину уходящему поручику. Честь, которую тот не видел. Потом он тоже повернулся и побежал к своему грузовику, чтобы передать своим бойцам новые, тревожные инструкции. Колонна, набрав обороты, снова поползла вперед, в белое марево, увозя с собой тяжесть невысказанного прощания и готовность к последнему, отчаянному аргументу — аргументу собственной смерти. Броневик, набрав скорость, мерно покачивался на ухабах, превращаясь в катящуюся крепость. Гул мотора, приглушенный броней, заполнял внутреннее пространство, создавая иллюзию отстраненности от внешнего мира. Алексей, наконец, остался в относительном уединении. Его офицеры связи и картограф, утомленные дорогой и пережитым волнением, дремали, склонившись кто куда. Он откинулся на спинку сиденья, попытался найти удобное положение, но что-то мешало. То ли складка шинели, то ли жесткий ремень снаряжения. Он поерзал, снял перчатку и нащупал в глубоком внутреннем кармане кителя плотный конверт. Он пролежал там с самого утра, с момента последнего инструктажа у Дмитрия, тяжелый и неумолимый, как невысказанная мысль. Алексей достал его. Конверт был простой, армейский, без каких-либо опознавательных знаков, но толстый, набитый несколькими листами. Он разорвал его. Бумага была качественной, с водяными знаками, какие использовались в штабной документации. Почерк был знакомым до боли – четкий, размашистый, с резкими росчерками, почерк Дмитрия Волконского. Он писал сам, не доверяя это дело писарю. Письмо начиналось сухо, по-деловому, как и положено рапорту или боевому приказу. «Поручику Орлову А.В. Задание, возлагаемое на вас, является приоритетным для Империи и лично для Государя. Ваша роль – роль наблюдателя и аналитика. Вам надлежит...» Далее следовал длинный, скрупулезный перечень целей и задач. Изучить политическое устройство Эквестрии. Оценить военный потенциал, начиная от рядовых стражников и заканчивая этими пресловутыми дирижаблями. Установить, по возможности, контакты, которые могли бы быть полезны в будущем. Определить уровень технологического развития и степень зависимости общества от магии. Составить подробное описание инфраструктуры Кантерлота. Каждый пункт был разбит на подпункты, каждый шаг расписан с холодной, методичной точностью. Это была классическая работа генштабиста – всесторонняя, безэмоциональная, превращающая живую, дышащую страну в набор тактических параметров и потенциальных уязвимостей. Алексей читал, пробегая глазами по знакомым формулировкам. Его лицо оставалось непроницаемым. Он мысленно сверял эти инструкции со своими собственными планами. Все сходилось. Это был его маршрут, его крест. Но примерно на третьей странице тон письма начал меняться. Исчезли сухие перечисления, почерк стал чуть менее ровным, как будто рука писавшего на мгновение дрогнула от усталости или чего-то иного. «...Однако, Алексей, за всеми этими пунктами и параграфами я отдаю себе отчет в истинной сути данного предприятия. Я посылаю тебя в пасть льва, даже не зная, сколько у того льва зубов и насколько они остры. Мы играем вслепую, и ставка в этой игре – не только успех миссии, но и твоя жизнь.» Алексей замедлил чтение. Он перечитал этот абзац дважды. «Разведданные, которыми мы располагаем, отрывочны и противоречивы. Сведения о "принцессах", правящих тысячелетиями, об их силе... это бросает вызов всему, что мы знаем о мире. Я не могу оценить уровень угрозы, с которой ты столкнешься. И это меня беспокоит. Больше, чем любое сражение на открытом поле. Там я хотя бы вижу противника. Здесь – лишь туман, сотканный из слухов и чудес.» Дальше шли уже чисто личные, почти исповедальные строки. Их было не много, но каждая давалась, должно быть, Дмитрию с трудом. «Знай, что это решение не было для меня легким. Я отбрасывал кандидатуры одного за другим, находя в каждом изъян, недостаток опыта или хладнокровия. И каждый раз мысленно возвращался к тебе. Потому что знаю – никто другой не справится. Никто не обладает той смесью выдержки, ума и солдатской хватки, которая требуется здесь. И в этом моя вина. Я прошу у тебя прощения. Прощения за то, что снова отправляю тебя на самый острейший участок. За то, что возлагаю на тебя ношу, которую, быть может, следовало бы нести мне. Но я не могу. Мое место здесь, у этих проклятых Врат, чтобы держать их открытыми и, если что, послать тебе подмогу, которую ты, скорее всего, не успеешь дождаться. Это слабое оправдание, я знаю. Но это все, что у меня есть.» Письмо заканчивалось так же резко, как и начиналось, возвращаясь к официальному тону. «Да хранит тебя Господь. Выполняй свой долг. Генерал-лейтенант граф Дмитрий Волконский.» Алексей опустил листы. Он сидел неподвижно, глядя в заиндевевшее бронестекло, за которым мелькали однообразные, заснеженные пейзажи. В груди у него было странно и пусто. Он знал Дмитрия. Он знал, что каждая строчка этого письма, особенно последняя часть, далась ему невероятной ценой. Признание слабости, просьба о прощении – для такого человека, как Волконский, это было равносильно самоистязанию. На его губах дрогнула слабая, почти неуловимая усмешка. В ней не было ни веселья, ни обиды. Была лишь горькая, усталая нежность и понимание. Понимание того, что они оба – пешки в чужой игре, пусть и с разными чинами. Что Дмитрий, при всей своей власти, так же скован долгом и обстоятельствами, как и он, поручик. Что его друг, отправляя его на верную гибель, мучился этим больше, чем любым поражением в бою. Он медленно, тщательно сложил несколько раз листы, превращая их в аккуратный плотный квадратик. Он не стал рвать их или сжигать. Это было не просто письмо. Это было признание. И завещание. Затем он убрал его не в тот карман, откуда достал, а в другой, внутренний, поближе к сердцу, туда, где обычно носил самое ценное – ту самую иконку, что дала ему когда-то Софья, или несколько писем из дома, которые давно истлели. Он снова надел перчатку, выпрямился и посмотрел вперед, на дорогу. Чувство тяжести никуда не делось. Но теперь оно было иным. Оно было разделенным. Он был не один со своей тревогой. Где-то там, за Вратами, его друг и командующий нес свой крест – крест вины и ответственности. И это знание придавало ему сил. Они шли навстречу неизвестности вместе, даже находясь в разных мирах. И это был единственный комфорт, на который он мог рассчитывать. ***** Алексей поднял веки. Сознание возвращалось медленно, плывя из глубины бессознательного, где не было ни снега, ни чужого мира, ни тяжести ожидания. Первым, что он ощутил, была не физическая реальность, а звук. Где-то на самой границе слуха, сквозь гул броневика и однообразный шум двигателя, пробивалась музыка. Она была призрачной, как эхо из другого измерения, но упрямо существовала, выстраивая в голове странные, плясовые ритмы. Он устало протер глаза, ощущая, как за ними плавает тяжелый песок недосыпа. Все тело ныло. Спина затекла в неудобной позе, ноги одеревенели и горели тупой болью. Он явно отсидел их, и теперь кровь с трудом пробивалась по сдавленным сосудам, посылая в мозг колющие сигналы. Его взгляд медленно скользнул по салону. Радист, бледный и сосредоточенный, сидел у своей рации, перебирая какие-то тумблеры и изредка что-то бормоча в микрофон. Его лицо было маской профессиональной усталости. Напротив, поручик-картограф спал, склонив голову на стол. В его расслабленной руке все еще был зажат карандаш, а рядом лежал ластик, словно и во сне он продолжал бороться с неточностями своей карты. Он выглядел очень молодым и беззащитным. Именно от радиста, а точнее, от небольшого, допотопного на вид транзисторного приемника, стоявшего на его столике, и доносилась та самая музыка. Из маленького динамика лился бодрый, почти вызывающе несерьезный мотив, а женский голос с легким акцентом выводил странные слова: Много лет назад жил в России один человек... Алексей нахмурился, пытаясь уловить смысл. Голос был веселым, напористым, песня звучала как какая-то западная диковинка, неуместная здесь, в броневике, пробивающем себе дорогу по чужой, враждебной земле. Он был большим и сильным, В его глазах горел огонь... Он откинулся на спинку сиденья, отводя взгляд от спящего картографа и уставшего радиста. Его глаза обратились к узкому, заиндевевшему бронестеклу. За ним плыл пейзаж, гипнотический в своем однообразии. Бесконечные белые поля, подернутые синеватым отсветом неба. Тёмные островки голых, призрачных деревьев. Холмы, плавные и безликие, как застывшие волны ледяного океана. Все было застывшим, безмолвным и чистым. Совершенно безжизненным. Эта стерильная, холодная красота была обманчива. Она скрывала под снегом неизвестность, потенциальные угрозы и ту самую Эквестрию, куда они держали путь. И на фоне этой величественной, пугающей тишины, внутри стального ящика, звучала абсурдная песенка о каком-то «большом и сильном» человеке из России. Алексей слушал, и в его душе происходил странный разлад. С одной стороны – эпическое, почти невыносимое бремя их миссии, смертельная серьезность каждого шага. С другой – этот легкомысленный, танцевальный ритм, рассказывающий о каком-то мифическом любовнике. Ра-ра-Распутин — Любовник русской королевы. Алексей слабо усмехнулся в усы. «Распутин». Да, он слышал это имя. Обрывки из учебников истории, шепотки о скандалах при дворе молодого Императора. Но здесь, в этой песне, это было превращено в фарс, в комичного, почти карнавального персонажа. «Лучшая русская машина любви». Нелепость происходящего достигла своего апогея. В этот момент радист, закончив свои манипуляции с рацией, заметил, что Алексей не спит. Он молча встал, подошел к небольшому термосу, привинченному к стене, и налил в алюминиевую кружку темной, густой жидкости. Пар от нее тут же смешался с холодным воздухом салона. Затем он достал из своего вещмешка заветренный пакет с галетами и, не говоря ни слова, протянул и кружку, и печенье Алексею. Тот кивнул в знак благодарности и принял угощение. Тепло кружки приятно обожгло пальцы. Он сделал небольшой глоток. Это был не чай, а тот самый «кофе» из цикория и ячменя, горький и бодрящий. Он отломил кусок галеты. Она была твердой и безвкусной, но утоляла голод. И снова его взгляд устремился в окно. Он наблюдал за мельканием снежных просторов, слушая все ту же песню. Теперь она доносилась до него четче, пока радист снова возился с настройками. Было стыдно смотреть, как он вел себя. Алексей отпил еще глоток «кофе». В этой дикой дисгармонии – ледяной пейзаж за окном, гул броневика, серьезность лица радиста и нелепая западная песенка о русском скандале – был свой, сюрреалистичный смысл. Это был мостик. Призрачный, искаженный, но мостик домой. В ту Россию, которую они представляли собой здесь, в этом мире. – Россию стали, дисциплины и имперской воли. И в ту другую Россию, которую видели со стороны. – экзотичную, полную страстей, мифов и загадочных «машин любви». Он не знал, смеяться ему или плакать. Вместо этого он просто сидел, пил свой горький напиток, жевал сухую галету и смотрел, как за окном медленно гаснет день, окрашивая снега в сиреневые тона. А в ушах, словно саундтрек к этому безумию, продолжала играть песня о Распутине, любовнике русской королевы. И в этой невероятной смеси было что-то горько-щемящее и бесконечно далекое от уральских снегов его детства и стальных коридоров власти, которую он олицетворял. И вдруг музыка исказилась. Сначала голос певицы дрогнул, захлебнулся на слове «…вёл себя…», превратившись в пронзительный, неестественный визг. Затем из динамика полился оглушительный, белый шум — не просто шипение, а какофония скрежета, щелчков и гудения, словно кто-то водил ножом по стеклу внутри его черепа. Еще пара секунд — и звук оборвался окончательно, оставив после себя звенящую, абсолютную тишину, нарушаемую лишь набившим оскомину гулом мотора и скрипом торсионов. Радист, до этого полусонный, вздрогнул, как от удара током. Его пальцы резко и яростно набросились на ручки настройки. Он крутил их, прижимал наушник к уху, его лицо исказилось гримасой ярости и профессионального унижения. — Да чтоб тебя, сука… — прошипел он сквозь зубы, не обращаясь ни к кому конкретно. — Опять эта… эта мгла эфирная! Алексей, оторвав взгляд от окна, внимательно посмотрел на него. Он не был специалистом, но понимал, что сбой — не обычный. — Помехи? — спросил он нейтрально. — Помехи?! — радист с силой хлопнул ладонью по корпусу приемника, отчего тот жалобно дребезжал. — Ваше Благородие, да это не помехи! Это… это будто весь эфир здесь забит грязной ватой! Чем дальше от Врат, тем хуже. На ультракоротких, на длинных — везде одно и то же! Сплошной фон, будто мириады невидимых насекомых трещат! Связь с хвостом колонны уже на грани, а о том, чтобы до Врат докричаться… Он снова принялся лихорадочно крутить ручки, прислушиваясь. Из наушников доносилось лишь мощное, ровное шипение, похожее на шум морской раковины, но гораздо более агрессивное. — И это еще не все. — продолжал радист, и в его голосе появились нотки не столько злости, сколько недоумения, граничащего с суеверным страхом. — Эта песня… откуда? Мы же уже километров тридцать от Врат отъехали. Сигнал ретранслятора с нашей стороны должен был затухнуть еще пять километров назад. Его тут не должно быть в принципе! Алексей нахмурился. Технические подробности были ему не до конца ясны, но суть он уловил. Это было нарушение известных им законов физики. — Может, атмосферные условия? Или рельеф? — предположил он, скорее из вежливости. — Нет, Ваше Благородие! — радист покачал головой с такой уверенностью, с какой священник отрицает ересь. — Я пятнадцать лет в эфире. Я отличаю ионосферное отражение от рельефной тени. Это… это что-то другое. Будто сам воздух здесь сопротивляется. Будто законы радиоволн в этом мире… другие. Или их кто-то активно глушит. Он умолк, снова вслушиваясь в шипение, и его лицо стало серьезным. — И ведь самое странное… этот сигнал из нашего мира… он был чистым. Идеальным. Будто его… провели по проводу. Сквозь всю эту эфирную грязь — прямо к нам. Так не бывает. В салоне воцарилась тяжелая пауза. Даже спящий картограф, казалось, задержал дыхание. Гул мотора внезапно показался не просто шумом, а звуком их полной изоляции. — То есть, ты хочешь сказать. — медленно начал Алексей, подбирая слова, — что поддерживать связь с нашим миром практически невозможно. Но при этом сигнал оттуда может дойти до нас сам, вопреки всем законам? — Так точно, Ваше Благородие. — радист снял наушники и с безысходностью положил их на стол. — Логики в этом ноль. Это как если бы в кромешной тьме вдруг зажегся одинокий фонарь, висящий в пустоте без всякой опоры. Он есть, но понять, как и почему — невозможно. И доверять такому чуду я бы не стал. Малейшее изменение в этой… в этой «погоде» эфира, и мы полностью оглохнем. Алексей снова посмотрел в окно. Сумерки сгущались. Сиреневые тона сменились глубокими фиолетовыми, и на востоке уже проступали первые, холодные звезды. Но теперь этот пейзаж выглядел иначе. Он был не просто безжизненным и чужим. Он был враждебным на фундаментальном, почти метафизическом уровне. Этот мир не просто сопротивлялся их вторжению физически, с помощью снегов и буреломов. Он сопротивлялся самой их сути, их технологиям, их связи с домом. Их броневик был островком привычной физики в океане иных законов. И этот островок мог в любой момент исчезнуть, отрезав их не только от командования, но и от самой реальности, в которой они родились. — Продолжай мониторить эфир. — тихо распорядился Алексей. — Любые всплески, любые аномалии. Даже если это будет одна сплошная аномалия. И… зафиксируй в журнале время и обстоятельства приема того сигнала. Возможно, это кому-то что-то скажет. — Так точно. — кивнул радист, снова надевая наушники, но теперь его поза выражала не надежду, а скорее долг — нести вахту в безнадежном, неестественном море эфирного хаоса. Алексей отпил последний глоток остывшего «кофе». На душе было тяжело. Они не просто заехали на вражескую территорию. Они заплыли в воды, где не работали карты и компасы. И тихое, беззвучное гудение в наушниках радиста было теперь страшнее любого рыка чудовища. Оно было голодом вечной, беспросветной тишины, ждущей их впереди. Алексей тихо вздохнул, звук почти потонул в гудении мотора. Он запрокинул голову назад, прижавшись затылком к холодной, обитой грубым брезентом стенке броневика. Веки были тяжелыми, налитыми свинцом усталости. Он зажмурился, и перед внутренним взором всплыл образ, такой яркий и такой недостижимый, что аж заныло под ложечкой. Тепло. Глубокое, пронизывающее до костей тепло русской печи. Он лежит, укутанный по подбородок тяжелым, стеганым одеялом, набитым овечьей шерстью. Его тело, каждую мышцу, обволакивает блаженная, ленивая истома. Никакого напряжения. Никакой готовности в любой момент вскочить на ноги. Просто тепло и покой. За окном, возможно, метет поземка, завывает ветер, но ему до этого нет дела. Война закончилась. Окончательно и бесповоротно. Он слышит за стеной спокойные, размеренные голоса… И тут картина ожила. Дверь в комнату скрипнула, и в ней возникла фигура Анны. Не графини Волконской, властной и собранной, а просто Анны — в домашнем платье, с мягкой, чуть насмешливой улыбкой. «Алексей Владимирович, хватит валяться! Софья затеяла печь коврижки, а у нас кончилась корица и гвоздика. Сопроводите нас, будьте добры, до лавки. А то на улице, говорят, гололед». А за ее спиной мелькало светловолосое видение — Софья, с лицом, раскрасневшимся от жара печи, смотрела на него с тихой мольбой. «Да, Алексей, пожалуйста… без специй никак». Он бы, конечно, покряхтел, сделал вид, что его оторвали от очень важного дела — лежания под одеялом. Потом нехотя бы выбрался из теплого кокона, облачился в шинель... И они бы втроем вышли на улицу, в морозный, но такой свой, такой знакомый воздух родного города. Он бы шел между ними, слушая их спокойную беседу о рецептах и предстоящих визитах, и чувствовал бы себя… просто человеком. Не солдатом. Не поручиком. Не орудием Империи. Защитником, да, но в самом мирном смысле этого слова. Он медленно открыл глаза. Брезент. Холодная сталь. Гул. Запах солярки и махорки. Спящий картограф. Радист, вслушивающийся в хаос эфира. Судьба. Или Бог. Распорядились иначе. А здесь? Где здесь? Он огляделся, как бы впервые видя тесное пространство салона. Здесь — это внутри стальной коробки, несущейся в неизвестность по чужой, враждебной земле. Здесь нет ни тепла печи, ни запаха домашней выпечки, ни мирных поручений. Здесь есть только приказ, долг и смутная, давящая грудь тревога. «В Азии было легче». — пронеслось в голове внезапной и горькой мыслью. Он чуть не фыркнул от её нелепости. В Азии были жара, пыль, партизаны, реки крови и горы трупов. Но это была война. Война, которую он понимал. Противник был человеком, пусть и другого цвета кожи, другой веры. Его мотивы — страх, ненависть, фанатизм — были человеческими. Тактику, логику, слабые места можно было просчитать. Там он был солдатом на войне. А здесь… Здесь все было иначе. Магия, которая не работала на них, но существовала. Разумные звери и крылатые кони. Физические законы, которые, судя по всему, были другими. Эфир, забитый «грязной ватой». Это была не война. Это было столкновение с чем-то абсолютно чуждым, с иной реальностью, которая отказывалась подчиняться привычной логике. Здесь нельзя было просчитать противника, потому что нельзя было даже понять, что он из себя представляет. Эта неизвестность, это метафизическое сопротивление мира были куда страшнее яростных атак азиатских орд. Он с силой провёл ладонями по лицу, задержавшись на переносице, надавив на нее большими пальцами, пытаясь прогнать накопившуюся тяжесть и муть из головы. Потом попытался найти другое положение. Сдвинулся, подложил под спину свернутую шинель, перекинул ногу на ногу, потом вытянул их снова. Все было не то. Сиденье было жестким, пространство — тесным, а в груди сидел тот самый холодный камень тревоги, который не давал расслабиться ни на секунду. Путь не был завершен. До города, до этой встречи, до начала его роли «мэра» оставалось, вероятно, несколько часов. Несколько часов тряски, гула и давящих мыслей. Несколько часов вот этого пограничного состояния между сном и явью, где грезы о теплом одеяле и мирной жизни были самой жестокой пыткой. Он снова закрыл глаза, но теперь уже не в поисках утешения, а с одной-единственной целью — заставить себя забыться. Выключиться. Набраться сил перед тем, как снова надеть маску уверенности и решимости. Он глубоко, медленно вдохнул, пытаясь заглушить внутреннюю дрожь ровным грохотом мотора, ставшим саундтреком его личного, одинокого пути в самое сердце чуждого и непознанного мира.