Глава 4: Наши странные сны

Хруст снега под ногами был едва слышен. Ледяной ветер выл так, что, казалось, сам воздух превращался в стекло и осыпался тысячами осколков прямо в уши. Солдат шёл, низко опустив голову, встречая каждую новую волну ветра плечом, чуть разворачивая корпус, чтобы не потерять равновесие. Крупные хлопья летели в лицо густо, липко, словно кто-то там, наверху, рвал перину и сыпал пух прямо на этот проклятый город. Ткань, закрывавшая нижнюю часть лица, давно промокла насквозь и теперь леденела, превращая каждый вздох в маленькую пытку. Защитные очки то и дело приходилось протирать рукавицей — тонкая плёнка льда нарастала быстрее, чем хотелось бы, и мир за ней расплывался мутным, белым пятном. Он шёл уже давно. Сколько — не мог сказать. Время здесь текло иначе, тягуче, как смола, или, наоборот, сжималось до мгновений, когда очередной порыв ветра сбивал дыхание и приходилось останавливаться, пережидая, вжимая голову в плечи, как лошадь в поле. Позади остались развалины каких-то строений, похожих на сараи или маленькие домики, припорошенные снегом так, что их очертания угадывались с трудом. Впереди, насколько хватало взгляда, простиралась улица — широкая, когда-то, видимо, красивая, а теперь превратившаяся в заснеженное кладбище. Снег забивался под капюшон, таял на затылке, и холодные струйки стекали за шиворот, заставляя вздрагивать и сильнее сжимать пальцы на цевье ПП. Перчатки уже почти покрылись коркой — снег налипал на них, смешиваясь с потом и грязью, и только слабые, постоянные шевеления пальцев не давали этой корке окончательно затвердеть, превратив руки в две белые, беспомощные культи. Он пошевелил ими снова, проверяя — сгибаются ли. Сгибались. Значит, живой. Сделав ещё несколько шагов, солдат замер. Ветер выл по-прежнему, но сейчас этот вой словно отступил на второй план, уступив место другому звуку — тишине. Мёртвой, тяжёлой тишине, которая лежала поверх снега, поверх тел, поверх искорёженного металла. Он поднял голову, и очки на мгновение запотели от выдоха, но он не стал их протирать — просто ждал, пока плёнка чуть рассеется, вглядываясь в мутное марево. Поле смерти приветствовало его. Они лежали везде. В снегу, у стен, на самой дороге, свесившись с подножек разбитых грузовиков. Свои и чужие — теперь уже не разобрать. Снег припорошил их старательно, заботливо, словно пытался укрыть, спрятать от глаз этот последний, страшный позор. Кое-где из-под белой пелены торчали руки — закоченевшие, скрюченные, с пальцами, вцепившимися в пустоту. Кое-где ноги в разбитых сапогах, подошвами к верху, словно человек уже не человек, а брошенная кукла. Лиц солдат не было видно — только бугорки, только смутные очертания тел, только неестественные позы, в каких живые не лежат никогда. Техника стояла вперемешку. Броневик с развороченным бортом завалился набок, уткнувшись радиатором в стену дома, которого больше не существовало — одни руины, присыпанные снегом, с торчащими, как рёбра, балками перекрытий. Рядом с ним остов грузовика, чёрный, обгоревший, с оплавленными шинами. Чуть дальше ещё один, перевёрнутый, с задранным в небо кузовом, из которого, как дрова, вывалились какие-то ящики, тоже припорошённые, тоже мёртвые. Между ними — фигурки, маленькие, нелепые, застывшие в последнем движении. Кто-то бежал и упал лицом в снег, так и не добежав. Кто-то сидел, прислонившись к колесу, опустив голову на грудь, словно спал. Спал вечным сном, в котором нет ни ветра, ни холода, ни этой проклятой войны. Солдат стоял неподвижно, только пальцы продолжали машинально шевелиться на оружии. Он смотрел на это поле, и лицо под тканью ничего не выражало. И лишь усталость была его вечной спутницей. Не та усталость, что приходит после долгого перехода, а другая, глубокая, когда уже всё равно, когда смерть перестаёт быть чем-то чужим и становится просто ещё одной деталью пейзажа, вроде этих сугробов или вон тех развалин. Ветер дёрнул полу шинели, хлестнул снегом по очкам. Солдат повернул голову, провожая взглядом белую круговерть, и взгляд его упал дальше, туда, где улица делала плавный изгиб и упиралась в нечто большое, тёмное, возвышающееся над этим мёртвым царством. Вдали, в серой пелене снегопада, угадывались очертания замка. Он был огромен. Даже сквозь снежную завесу, даже на таком расстоянии чувствовалась его мощь — не та, что даётся стенами и башнями, а другая, древняя, словно сам камень дышал здесь особой, тяжёлой жизнью. Высокие шпили уходили в низкое, свинцовое небо и терялись там, в белой мути. Стены, сложенные из тёмного, почти чёрного камня, казались несокрушимыми. На них не было снега, ветер сдувал его, обнажая гладкую, скользкую поверхность, в которой не отражалось ничего. Узкие окна-бойницы смотрели на город пустыми, слепыми глазницами. Ни огонька, ни движения, ни дыма над крышами — мёртвый замок в мёртвом городе, последний страж на краю света. Солдат сглотнул — в горле пересохло, хотя кругом был только снег. Он переступил с ноги на ногу, и снег под подошвой скрипнул коротко, жалобно, будто живой. От этого звука стало ещё тише. Ещё страшнее. Он посмотрел под ноги. Прямо перед ним, почти у самых сапог, из сугроба торчала рука. Тонкие, неестественно белые пальцы, чуть согнутые, с посиневшими ногтями, тянулись к небу, словно их обладатель даже после смерти пытался ухватиться за что-то, доползти, дотянуться. Снег набился в сгибы ладони, лежал на запястье маленьким, аккуратным холмиком. Солдат постоял, глядя на эту руку, потом перевёл взгляд дальше. Вокруг было тихо. Только ветер пел свою бесконечную, заунывную песню, да снег шелестел, падая на тела, на железо, на камни. Солдат поднял голову, посмотрел на замок, потом снова на поле. Где-то там, среди этих тел, среди этого металлолома, должна была быть его рота. Его люди. С которыми он делил хлеб и патроны. С которыми смеялся у костра и мёрз в окопах. Он не знал, увидит ли их лица под этими белыми холмиками. Не знал, захочет ли смотреть. Он сделал шаг вперёд. Потом ещё один. Потом остановился, поднял воротник шинели повыше, хотя это уже не помогало, и двинулся дальше, вглубь этого мёртвого поля, оставляя за спиной ровную цепочку следов, которую снег заметал сразу, жадно, торопливо, словно торопясь стереть и эту последнюю память о живом. Он шёл медленно, ступая осторожно, словно боялся разбудить тех, кто лежал вокруг. Снег скрипел под сапогами, но этот звук уже не казался чем-то отдельным — он вплетался в вой ветра, становился его частью, такой же естественной и неизбежной, как холод, проникающий под шинель, как тяжесть оружия в руках, как этот бесконечный, мёртвый город, раскинувшийся вокруг. Чем дальше он уходил от того места, где стоял сначала, тем гуще становилось поле. Тела уже не лежали отдельными тёмными бугорками под снегом — они громоздились друг на друге, сплетаясь в жуткие, неестественные композиции. Вот двое застыли в последней схватке: один, в разодранной шинели, навалился на другого, и руки его, окоченевшие, сжимали пустоту там, где должна была быть шея врага. Вот трое лежат рядком, головами в одну сторону, словно их уложили специально, словно кто-то прошёл и разобрал эти тела, как дрова, приготовленные для костра. Но никто не приходил. Никто не разбирал. Снег делал эту работу за всех — укрывал, прятал, стирал. Техники становилось больше. Она стояла, задранная в небо колёсами, лежала на боку, торчала из сугробов чёрными, обгоревшими остовами. Один броневик, перевернутый на спину, как гигантская мёртвая черепаха, раскрыл своё брюхо — рваную дыру в броне, с оплавленными, почерневшими краями. Внутри, в темноте, угадывалось что-то, что когда-то было людьми, а теперь превратилось в бесформенную массу, присыпанную снегом, занесённую, забытую. Солдат отвернулся. Не потому, что было страшно или противно — страх и отвращение остались там, далеко позади, в том мире, где смерть была исключением, а не правилом. Просто смотреть на это не имело смысла. Они были мертвы. Он был жив. Всё остальное не имело значения. Рядом с броневиком лежал солдат, раздавленный гусеницей. Снег не мог скрыть того, что сделала многотонная махина — только припорошил сверху, сделав это зрелище ещё более невыносимым своей нелепой, кощунственной чистотой. Из-под белой пелены торчала рука, сжимающая диск от пулемёта. Пальцы так и не разжались. Диск примерз к ладони, и теперь казалось, что этот кусок металла единственное, что удерживает солдата на земле, не даёт ему уйти в снег, раствориться в нём без остатка. Дальше пошли такие раны, от которых даже у видавшего виды замирало сердце. У стены полуразрушенного дома сидел офицер — его можно было узнать по остаткам погон на плече. Головы у него не было. Совсем. Только ровный, обугленный срез шеи, присыпанный снегом, и застывшая поза — ровная, спокойная, словно он просто присел отдохнуть и забыл снять фуражку. Рядом валялись ошмётки чего-то, что когда-то было лицом, и теперь это лицо смотрело в небо одним уцелевшим глазом, уже затянутым белой плёнкой. Чуть дальше лежал солдат, распоротый от горла до паха. Снег набился в эту рану щедро, жадно, и теперь казалось, что из человека сыплется белая мука, смешанная с чернотой запёкшейся крови. Кишки, замёрзшие, твёрдые, как верёвки, тянулись от тела в сторону, и ветер шевелил их, заставляя раскачиваться, словно странные, жуткие водоросли в белом, снежном море. Солдат шёл, и взгляд его скользил по этим картинам, не задерживаясь, не цепляясь. Он уже не считал. Не пытался понять, кто свой, кто чужой, что здесь произошло, кто победил в этой схватке. Победителей здесь не было. Были только мёртвые, и снег, и ветер, и холод, равнодушный ко всему. И вдруг взгляд его остановился. Он стоял на коленях. Солдат в русской шинели, в сапогах, с обрывками ремня на поясе. Он стоял ровно, прямо, словно перед образом в церкви, словно молился. Голова его была чуть опущена, руки бессильно висели вдоль тела. И из груди его, из того места, где бьётся сердце, торчало нечто, чего солдат никогда не видел раньше. Это было похоже на лёд. Длинное, острое, прозрачное копьё, вонзённое в тело и вышедшее из спины, где его конец поблёскивал в тусклом свете. Но это был не просто лёд. Он стоял в теле мёртвого солдата, как стоит стекло, как стоит хрусталь, и сквозь него, сквозь эту прозрачную толщу, были видны разорванные ткани, сломанные рёбра, темнота внутри. Казалось, сам холод этого мира обрёл плоть, чтобы убивать. Казалось, мороз сгустился в оружие и пронзил человека, оставив его стоять на вечном посту перед входом в это ледяное царство смерти. Солдат замер. Он смотрел на это ледяное копьё, на ровную, спокойную позу мертвеца, и впервые за долгое время в груди шевельнулось что-то, похожее на страх. Не перед смертью — он уже не боялся её. Перед тем, что может убивать вот так. Чисто. Холодно. Оставляя после себя не кровавое месиво, а ровные, почти красивые тела. Это было страшнее взрывов. Страшнее пуль. Потому что это было другое. Чужое. Нечеловеческое. Он пересилил себя, заставил отвести взгляд от этой фигуры и посмотреть дальше. Туда, где в серой пелене снегопада угадывалась тёмная громада. Замок приближался. С каждым шагом, с каждым десятком шагов он проступал из белой мути всё яснее, всё отчётливее. И чем ближе подходил солдат, тем больше этот замок походил не на крепость, не на твердыню, а на дворец. Стены его были сложены из тёмного камня — это он видел и раньше. Но теперь, вблизи, камень этот открывался иначе. Он не был грубым, неотёсанным. Напротив — блоки подогнаны друг к другу так плотно, что лезвие ножа не просунуть. Поверхность их была гладкой, почти полированной, и снег на ней не держался — срывался ветром, обнажая холодную, тёмную красоту. В этой гладкости, в этой безупречности чувствовалась не просто работа каменщиков — чувствовался иной расчёт, иной вкус, иная рука. Окна, которые издалека казались узкими бойницами, теперь открывались иначе. Да, они были узки, но в каждом чувствовалась пропорция, выверенность, словно архитектор знал что-то, чего не знают строители обычных крепостей. Стёкла в них были целы — тёмные, блестящие, они не отражали ни снега, ни неба, ни приближающегося солдата. Они просто были, и в этой их безучастности таилось что-то древнее, спокойное, равнодушное к тому, что творится у подножия. Башни вздымались в небо высокие, стройные, увенчанные шпилями, которые терялись в снежной круговерти. В их очертаниях не было грубой военной мощи — была плавность, была лёгкость, почти невесомость. Они напоминали свечи. Огромные, тёмные свечи, зажжённые кем-то в память о чём-то или в ожидании чего-то. И над всем этим — ни огонька, ни дыма, ни звука. Только ветер облизывает холодные камни, только снег кружится у стен, заметая следы, стирая память. Солдат остановился. До дворца оставалось ещё далеко — сотни шагов через поле, заваленное телами, через новые ряды разбитой техники, через новые, ещё более страшные свидетельства того, что здесь произошло. Он поправил ремень ПП на плече, проверил пальцами, сгибаются ли они — сгибались, хотя уже с трудом. Сделал глубокий вдох, и лёгкий воздух обжёг горло, заставил закашляться. И шагнул дальше, прямо, не сворачивая. Сколько он шёл через это поле — солдат не мог сказать. Время здесь, у подножия тёмного дворца, текло иначе, чем там, среди тел и разбитой техники. Оно словно застыло вместе с морозом, превратилось в густую, тягучую массу, в которой тонули мысли, тонули чувства, тонули сами шаги. Он просто переставлял ноги, проваливаясь в снег по колено, вытаскивая их с глухим, чавкающим звуком, и снова переставлял, приближаясь к этой тёмной громаде, которая росла, росла, заслоняя собой полнеба. Снегопад редел. Хлопья стали мельче, реже, и ветер, ещё недавно вывший так, что закладывало уши, теперь словно выдохся, притих, лишь изредка бросал в лицо пригоршни ледяной крупы. Солдат поднял голову, вглядываясь в очертания дворца, и вдруг понял, что стены уже рядом — так близко, что можно разглядеть каждый камень, каждую трещину, каждый стык между плитами. Чёрный камень дышал холодом, но холодом особенным, не таким, как тот, что терзал его в поле. Этот шёл изнутри, из самой толщи стен, и был старше, глубже, первороднее. Он остановился, не дойдя до ворот десятка шагов. Просто замер, чувствуя, как тяжело колотится сердце где-то в горле, как ноют пальцы, сжимающие цевьё, как стынет пот на спине под шинелью. И в этой остановке вдруг открылась тишина. Она упала на него внезапно, оглушила своей полнотой. Ветер стих совсем — ни вздоха, ни стона, ни шелеста. Снег перестал падать — последние хлопья застыли в воздухе и медленно, нехотя оседали на землю. Даже собственное дыхание, которое он всегда слышал, казалось, ушло куда-то, спряталось, растворилось в этом безмолвии. Тишина приветствовала его. Не враждебно, не дружелюбно, просто констатировала факт: ты пришёл. Ты здесь. Дальше будет только тишина. Он стоял долго. Может, минуту. Может, час. Время снова потеряло смысл, и солдат уже не пытался его удерживать. Смотрел на ворота — огромные, тёмные, чуть приоткрытые, словно приглашали войти или, наоборот, предупреждали: здесь не место живым. Между створами зияла щель — узкая, но достаточная для человека. За ней — темнота, непроглядная, густая, как дёготь. Солдат шагнул. Потом ещё один. Пальцы на спусковом крючке дрогнули, сжались сильнее. Ворота приближались — чёрное дерево, окованное потускневшим серебром, с узорами, в которых угадывались крылья, копыта, рога, какие-то древние, забытые письмена. Он просунулся в щель боком, прижимая ПП к груди, и на мгновение замер, переступая порог. Внутри было светло. Это было так неожиданно, так странно после всего пережитого, что солдат замер, втянув голову в плечи, ожидая подвоха. Но подвоха не было. Сотни факелов горели на стенах вдоль единственного коридора, и свет их был ровным, спокойным, без копоти и дыма. Пламя не колыхалось, не тянулось к потолку — оно просто висело над факелами, как застывшие языки оранжевого, жёлтого, белого света. И от этого света становилось теплее. Не телом — душой. Впервые за многие часы, а может, и дни, солдат почувствовал, что холод отступает. Он сделал несколько шагов по коридору и огляделся. Пол под ногами был каменным, гладким, отполированным до зеркального блеска бесчисленными шагами. Стены уходили вверх высоко, теряясь в полумраке, но факелы горели на высоте человеческого роста, и в их свете проступали гобелены. Они висели вдоль всего коридора, справа и слева, тяжёлые, тёмные, расшитые серебряной и золотой нитью. Солдат остановился возле первого, всмотрелся. На нём был изображён аликорн — существо с крыльями, рогом, длинной гривой и спокойным, величественным взглядом. Тёмный аликорн. Чёрный, как этот камень, как это небо за стенами, как сама смерть, что лежала там, снаружи. Глаза его на гобелене смотрели прямо на солдата, и в этом взгляде не было ни угрозы, ни привета — только знание. Только древняя, тяжёлая мудрость, перед которой все войны, все смерти, все империи — лишь пыль на ветру. Следующий гобелен — тот же аликорн, но в другом повороте. Потом ещё и ещё. Они уходили вдаль, эти изображения, бесконечной чередой, и на каждом тёмный аликорн смотрел на солдата, провожал его взглядом, благословлял или проклинал — непонятно. Солдат шёл. Шаг за шагом, шаг за шагом. ПП висел на ремне, пальцы уже не сжимали его — он просто нёс оружие, как привычную тяжесть, как часть себя. Коридор не кончался. Факелы горели ровно, гобелены сменяли друг друга, и тишина здесь, внутри, была ещё полнее, чем снаружи. Она давила на уши, на виски, на саму душу. Он не сказал бы, что прошёл много. Может, сто шагов. Может, тысячу. Но вдруг что-то заставило его остановиться, замереть на месте и медленно, очень медленно обернуться. Позади был только коридор. Тот же самый. Те же факелы, те же гобелены, тот же гладкий каменный пол. Но входа не было. Там, где он должен был быть — где осталась щель в воротах, где осталось поле смерти и разбитая техника — там теперь уходила вдаль всё та же бесконечная анфилада стен, гобеленов, огней. Вход исчез. Растворился. Закрылся за ним, как закрывается вода за пловцом, как закрывается небо за птицей. Солдат стоял, глядя в эту бесконечность, и в груди его ворочалось что-то тяжёлое, липкое, похожее на страх, но глубже, древнее. Он не был заперт — он был принят. Был впущен. И обратного пути не существовало. Он медленно, очень медленно перевёл взгляд на ПП в руках. Пальцы сами собой нащупали спусковую скобу, передёрнули затвор — металлический лязг прозвучал в тишине оглушительно, нестерпимо громко. Солдат поморщился, но оружие не опустил. Теперь оно было в боевом положении. Готовое стрелять. Готовое убивать. Готовое защищать. Он развернулся и пошёл дальше. Быстрее. Решительнее. Шаги гулко отдавались от стен, и этот звук был единственным, что нарушало абсолютное безмолвие дворца. Гобелены мелькали справа и слева, тёмный аликорн провожал его взглядом с каждого полотна, и солдат уже не смотрел на него — смотрел только вперёд, туда, где коридор должен был когда-нибудь кончиться. И он кончился. Не сразу. Ещё сотни шагов, ещё десятки гобеленов, ещё ровное, немигающее пламя факелов. Но вдруг стены расступились, коридор расширился, и перед солдатом возникла она. Дверь. Огромная. Гигантская. Такая, что человек перед ней чувствовал себя муравьём, песчинкой, пылинкой на ветру. Сделана она была из двух материалов — серебра и чёрного камня. Серебро тянулось широкими полосами, складывалось в узоры, в которых угадывались всё те же крылья, всё те же рога, всё те же древние, забытые письмена. Чёрный камень заполнял пространство между полосами, тяжёлый, непроницаемый, вобравший в себя всю тьму этого мира. Дверь была закрыта. Наглухо. Намертво. И в то же время от неё веяло таким могуществом, такой древней, первозданной силой, что солдат невольно сделал шаг назад, вжимая голову в плечи. Он стоял перед этой дверью, сжимая в руках ПП — смешное, маленькое, бесполезное оружие перед лицом того, что скрывалось за этим серебром и этим камнем. Факелы горели по бокам, отбрасывая пляшущие тени. Тишина давила так, что закладывало уши. Солдат смотрел на дверь. Дверь смотрела на солдата. Что там, за ней? Ответы? Смерть? Новый, ещё более страшный путь? Или просто пустота — бесконечная, холодная, равнодушная пустота, которой кончаются все дороги в этом мире? Он не знал. И не мог узнать, пока не откроет. Рука на рукояти дрогнула, пальцы разжались, и ПП мягко, почти беззвучно лёг на каменный пол. Солдат выпрямился, расправил плечи, снял промёрзшие очки, стянул с лица ткань. Глубоко вздохнул — в первый раз за долгое время полной грудью. И шагнул к двери. Он сделал всего два шага. Может, три. Но едва его нога коснулась пола в третий раз, как дверь дрогнула. Она не заскрипела, не застонала, не поддалась с усилием, как поддаются тяжёлые створки, запертые веками. Она просто раскрылась. Плавно, бесшумно, величаво. Словно всё это время только и ждала, когда он подойдёт достаточно близко. Словно неизвестная сила, дремавшая в чёрном камне и серебре, пробудилась от его приближения и исполнила то, для чего была создана. Створы разошлись в стороны, открывая проём, и в тот же миг солдата ударило тёплым воздухом. Это было так неожиданно, так ошеломляюще после ледяного ада снаружи, что он замер, втянув голову в плечи, рефлекторно выставляя руки вперёд, словно защищаясь от удара. Тёплый воздух хлынул из открывшегося проёма плотным, почти осязаемым потоком, обдал лицо, шею, грудь, проник под шинель, коснулся заледеневшей кожи. И вместе с теплом пришёл запах — сухой, чуть сладковатый, с нотками чего-то незнакомого, древнего, как сам этот дворец. Сквозняк, родившийся от движения створок, трепал полы шинели, шевелил волосы на голове, остужал щёки, но это был уже не тот ледяной ветер, что выл снаружи. Этот ветер нёс жизнь. Нёс тепло. Нёс что-то, от чего у солдата защипало в носу и перехватило дыхание. Он стоял на пороге, глядя в открывшийся проём, и не мог заставить себя шагнуть внутрь. Не от страха — от непонимания. От того, что этот мир, такой враждебный, такой чужой, вдруг открывался ему с другой стороны. Тёплой. Живой. Почти родной. В проёме было темно. Вернее, не темно — сумрачно. Свет из коридора с факелами падал внутрь, но тонул там, в глубине, не достигая цели. И в этом сумраке угадывалось пространство — огромное, бескрайнее, такое, где теряются звуки, теряются шаги, теряется само время. Солдат переступил с ноги на ногу. Провёл рукой по лицу, стирая остатки ледяной корки с усов. Поправил ремень, на котором больше не висело оружие — ПП остался лежать у двери, маленький, бесполезный, чужой. Сглотнул. И шагнул. Тепло приняло его сразу, целиком, окутало со всех сторон. Солдат зажмурился на мгновение — так жмурятся, выходя из холода в жарко натопленную избу, когда глаза режет от перепада. Сделал шаг, другой, третий, и только тогда открыл глаза. Тронный зал раскинулся перед ним. Он был так огромен, что взгляд терялся, уходил в бесконечность и не находил границ. Высоко-высоко, там, где должен быть потолок, клубился полумрак — мягкий, тёплый, похожий на сумерки летней ночи. Пол под ногами был выложен плитами чёрного камня, отполированными до зеркального блеска, и в этом блеске отражались огни, отражались колонны, отражался он сам — маленькая, одинокая фигурка посреди величия. Колонны уходили вдаль ровными рядами, бесконечными шеренгами каменных великанов. Они были чёрными, как и стены снаружи, но чёрный этот не давил, не угнетал — он был живым, тёплым, дышащим. В нём, в глубине камня, мерцали золотые искры, вспыхивали и гасли, словно где-то там, в толще, горели звёзды. А свет... Солдат поднял голову и замер, поражённый. Свет здесь был другим. Не факелы, не свечи, не тусклое пламя, к которому он привык. Вдоль стен, на колоннах, под самым потолком, в нишах и просто в воздухе парили кристаллы. Они были разными — маленькие, с кулак, и огромные, в рост человека. Они горели ровным, спокойным светом, который не резал глаза, не слепил, а мягко разливался вокруг, заполняя собою всё пространство. Цвета их менялись — от тёплого янтарного до холодного голубого, от нежного розового до глубокого фиолетового. Они переливались, дышали, жили своей особой жизнью, и в этом их свечении чувствовалась сила — не та, что даёт тепло и свет, а другая, древняя, магическая, перед которой человеческое оружие было не просто бесполезно — оно было смехотворно. Солдат медленно шёл вперёд, и шаги его тонули в мягком свете, в безмолвии, в величии этого места. Кристаллы провожали его взглядом — он чувствовал это кожей, чувствовал спиной, чувствовал каждой клеточкой тела. Они смотрели на него. Изучали. Оценивали. Он прошёл мимо первых рядов колонн, миновал несколько десятков шагов и вдруг понял, что зал не пуст. Вдоль стен, в нишах между колоннами, стояли фигуры. Солдат замедлил шаг, вглядываясь, готовый ко всему. Это были статуи. Аликорны. Тёмные, как и тот, на гобеленах, они застыли в вечном молчании, расправив крылья, опустив головы, словно в глубоком поклоне. Камень, из которого они были высечены, казался живым — мышцы под гладкой поверхностью, складки кожи, каждое перышко в крыльях. Глаза их были закрыты, и в этом покое чувствовалась не смерть, а сон. Глубокий, вековой сон, в котором они ждали своего часа. Солдат прошёл мимо них, стараясь не смотреть, но взгляд то и дело возвращался к этим каменным исполинам. Их было много. Десятки. Может, сотни. Они стояли вдоль всего зала, вдоль всего пути, и провожали его своим каменным сном. А впереди, там, куда уходил зал, на возвышении, угадывался трон. Он был огромен. Чёрный камень, серебро, те же кристаллы, что парили в воздухе — всё это сплелось в причудливый узор, в котором угадывались крылья, копыта, рога, и снова крылья, бесконечно, до самого верха. Трон пустовал. Но от него исходило такое могущество, такая древняя, первородная сила, что солдату захотелось упасть на колени. Не от страха. От благоговения. От понимания, что он, человек, маленький, смертный, стоит там, где не должен стоять никто из живущих. Он остановился на полпути к трону, не в силах двинуться дальше. Сердце колотилось где-то в горле. Дыхание сбилось. Тёплый воздух обволакивал, баюкал, усыплял. Кристаллы вокруг замерцали ярче. И в этом мерцании, в этом тёплом, живом свете солдату вдруг показалось, что он слышит голос. Тихий. Спокойный. Древний, как эти стены. — Ты пришёл. Солдат вздрогнул, оглянулся. Никого. Только статуи, только колонны, только кристаллы, только пустой трон вдали. — Я ждала тебя. Голос шёл отовсюду и ниоткуда. Он звучал в голове, в груди, в самом сердце. И в этом голосе не было угрозы. Было только знание. Только ожидание. Только древняя, тяжёлая тоска по тому, кто должен был прийти. Солдат стоял посреди бесконечного зала, окружённый каменными стражами и живым светом, и не знал, что делать дальше. Трон ждал. Голос ждал. Весь этот тёплый, живой, дышащий мир ждал от него какого-то шага, какого-то решения. Голос заговорил снова. Теперь он звучал иначе — тише, доверительнее, словно обращался не к случайному гостю, а к тому, кого ждали долгие годы. — Я знала, что ты придёшь. — В голосе послышалась улыбка, тёплая, чуть печальная. — Верила. Каждую ночь, каждую минуту этой бесконечной тьмы я ждала и верила. Знала, что ты не забыл. Что ты вернёшься за мной. Солдат молчал. Он смотрел на пустой трон, на каменных стражей вдоль стен, на кристаллы, парившие в воздухе. Слова голоса скользили по нему, не находя отклика, но оставляя странный, тягучий след, как вода оставляет след на песке. — Столько лет. — продолжал голос. — Столько зим. Я считала их по снежинкам, что падали за этими стенами. По звёздам, что гасли одна за другой. Но ты пришёл. Ты здесь. Молчание затягивалось. Солдат чувствовал, как на него смотрят — не глазами, а чем-то другим, глубоким, пронизывающим. Этот взгляд был везде — в мерцании кристаллов, в тенях на стенах, в самом воздухе, тёплом и плотном. — Ты молчишь. — голос дрогнул, в нём послышалось что-то похожее на растерянность. — Почему ты молчишь? Я так долго ждала, чтобы услышать твой голос... Солдат переступил с ноги на ногу. Провёл рукой по лицу — пальцы коснулись щетины, усов, усталых глаз. Во рту пересохло, в горле запершило. Он хотел что-то сказать, но слова не шли. Их просто не было. Была только пустота и это странное, тянущее чувство внутри. — Ты... не помнишь? — Голос изменился. В нём появились новые нотки. Тревога, недоверие, страх. — Скажи мне... ты ведь не помнишь? Не помнишь меня? Не помнишь наши ночи? Солдат молчал. — Как же так... — голос стал тише, почти шёпотом. — Ты забыл? Всё забыл? Наши сны? То, как мы говорили? Как ты смотрел на меня... как я чувствовала твоё тепло даже сквозь эту проклятую тьму? В зале повисла тяжёлая пауза. Кристаллы мерцали тревожнее, тени на стенах зашевелились, словно живые. Каменные стражи, казалось, дышали глубже, внимательнее. Что-то менялось в этом пространстве, становилось плотнее, напряжённее, острее. Солдат наконец поднял голову и посмотрел в пустоту перед троном. Туда, откуда, как он чувствовал, исходил голос. — Я... — Голос его сорвался, пришлось откашляться. — Я не знаю, кто вы. И не помню ничего. Но голос ваш... он приятный. Очень приятный. Такой, что если бы я слышал его раньше — запомнил бы обязательно. Он сказал это просто, без всякого умысла, как сказал бы любому человеку, чей голос ему понравился. Но от этих слов что-то изменилось в воздухе. Кристаллы вспыхнули ярче, тёплый ветерок пробежал по залу, коснулся щёк, шевельнул волосы. И вместе с этим ветерком пришло ощущение — странное, нездешнее, от которого мурашки побежали по коже. — Приятный? — В голосе послышался смех. Удивлённый, чуть растерянный, но тёплый. — Ты говоришь, что мой голос... приятный? После стольких лет... после всего... — Да. — солдат кивнул, чувствуя, как от этого смеха внутри разливается что-то светлое, забытое. — Очень. Я бы запомнил такой голос. Если бы слышал раньше — запомнил бы обязательно. Тишина. Долгая, тягучая, полная чего-то такого, что словами не передать. А потом голос заговорил снова и в нём уже не было ни тревоги, ни страха. Только тепло. Только принятие. Только та древняя, тёмная нежность, что живёт в самой глубине ночи. — Может быть, ты и прав. — голос стал мягче, глубже, словно сама тьма обрела голос. — Может быть, не так уж важно, помнишь ты или нет. Главное — ты пришёл. Ты здесь. Ты пришёл за мной. Солдат хотел возразить, сказать, что он не знает, зачем пришёл, что он просто шёл, потому что надо было идти, потому что там, снаружи, остались только смерть и холод. Но слова застряли в горле. Потому что в этом голосе было столько надежды, столько долгого, мучительного ожидания, что разрушать её казалось невозможным. — Меня зовут... — Голос сделал паузу, словно имя это было драгоценным, словно его нельзя было произносить просто так. — Меня зовут Найтмер Мун. Но для тебя... для тебя я просто та, кто ждала. Всю эту вечность. Имя упало в тишину зала, как камень падает в воду расходясь кругами, задевая струны, заставляя кристаллы звенеть едва слышно, заставляя каменных стражей вздрагивать во сне. В этом имени была сила. Была тьма. Была власть. Но для солдата оно прозвучало иначе, как далёкий отзвук чего-то, что когда-то было его собственным. — Найтмер Мун. — повторил он, смакуя каждый звук. — Странное имя. Красивое. Тяжёлое. Я рад познакомиться с вами, Найтмер Мун. Он хотел назвать своё. Открыл рот, набрал воздуху... И замер. Пустота. Там, где должно быть имя, где должна быть память о себе, о доме, о том, кто он есть — там была только белая, снежная пустота. Она простиралась в его голове, бескрайняя, как то поле смерти, и в ней не было ничего. Ни ориентиров, ни вех, ни зацепок. Он попытался вспомнить и не смог. Имя ускользало, таяло, как снег на тёплой ладони. Было что-то... было. Но что? Кто он? Откуда пришёл? Зачем? В панике он вцепился в память, пытаясь вытащить хоть что-то. Лица. Места. Звуки. Но всё расплывалось, всё тонуло в этой проклятой белой мгле. Остались только руки, держащие оружие. Остался холод. Осталась смерть. И это имя — Найтмер Мун. Чужое, но такое родное. Он закрыл глаза, потом открыл. Вздохнул глубоко, прерывисто. И сказал то единственное, что мог сказать: — Я... рад познакомиться. ***** Лагерь просыпался медленно, хотя само это слово едва ли подходило к тому, что происходило здесь последние месяцы. Лагерь не спал и не просыпался, он просто существовал в своём привычном ритме, где ночь сменялась днём, а день ночью, но жизнь здесь текла всегда одинаково, будто кто-то завёл огромные часы и забыл о них. Солдаты грузились в грузовики неторопливо, без лишней суеты. Кто-то курил, стоя у борта, кто-то перебрасывался короткими фразами с товарищами, кто-то просто молчал, глядя куда-то в сторону, где за колючей проволокой начинался другой мир. Движения их были привычными, отработанными до автоматизма — руки сами знали, куда класть вещмешок, как поправить скатку шинели, где закрепить котелок. За годы войны эти движения стали такими же естественными, как дыхание. Механики-водители стояли у своих машин небольшими группами, переговариваясь вполголоса. Говорили о погоде, о том, что утренний мороз крепчает, о том, что движок у третьего грузовика опять чихает на холодную. Обычные разговоры обычных людей, которым выпало оказаться в необычном месте. Кто-то вспоминал позапрошлую ночёвку в другом лагере, кто-то рассказывал о странных огнях, что видел на горизонте перед рассветом. Голоса звучали приглушённо, словно и здесь, среди своих, люди боялись разбудить ту тишину, что лежала за проволокой. Утренние лучи уже начали золотить верхушки вышек и крыши бараков. Свет был ещё слабым, по-зимнему бледным, но он уже прогонял остатки ночной тьмы, делал очертания предметов чёткими, резкими. Тени тянулись длинные, синие, и в них ещё держался холод, хотя сам воздух начинал понемногу прогреваться. Мимо грузовиков, держась плотной группой, прошли бойцы Мракова. Их было человек десять — в шинелях, с оружием на изготовку, с теми самыми холодными, ничего не выражающими лицами, которые Алексей успел заметить ещё вчера. Они сопровождали новую партию местных к шахтам. Те шли молча, сбившись в кучу, низко опустив головы. Среди них были и грифоны — их узнавали по росту, по осанке, по тому, как они держали головы даже сейчас, в плену, стараясь смотреть прямо перед собой. Были и пони — несколько земных, один пегас со сломанным крылом, которое бессильно волочилось по снегу. Алмазных псов в этой партии не было — тех, видимо, гоняли отдельно, или они уже знали своё место и выходили сами, без конвоя. Алексей стоял у крыльца комендантского дома, прислонившись плечом к деревянному столбу, и курил. Папироса давно уже превратилась в короткий окурок, но он всё держал её в пальцах, иногда поднося к губам и делая короткую, привычную затяжку. Дым таял в утреннем воздухе быстро, почти сразу, и только слабый запах махорки напоминал о том, что человек здесь не просто стоит, а курит, думает, ждёт. Глаза его слипались. Он тёр их свободной рукой, но легче не становилось — веки всё равно тяжелели, а в голове стоял тот самый противный, гудящий шум, который бывает, когда не спишь слишком долго. Голова болела. Не сильно, но навязчиво, тупо, словно кто-то маленький и упрямый сидел внутри черепа и долбил молоточком по одному и тому же месту. Он попробовал поспать ночью. Даже задремал на пару часов — провалился в тяжёлый, беспокойный сон, полный обрывков недавних разговоров и странных видений. А потом проснулся. Резко, сразу, будто кто-то толкнул в плечо. И больше уже не смог сомкнуть глаз. Ворочался на жёсткой кровати, смотрел в потолок, курил в форточку, пытаясь не думать о том, что сказал ему Мраков. И о том, что он сказал Мракову. И о том, что было там, за дверью, в том странном сне, который всё никак не отпускал. Теперь он стоял здесь, на утреннем холоде, и ждал, когда закончат погрузку. Рота его должна была выдвигаться с минуты на минуту. Бойцы уже заканчивали с ящиками — дополнительные запасы, которые Мраков выделил без лишних разговоров, просто кивнув на просьбу Алексея. Сухари, консервы, немного медикаментов, тёплые вещи. Всё, что могло пригодиться в пути. В стороне, у раскрытых ворот гаража, возились с броневиком. Машина была старая, видавшая виды, но на ходу. Мраков лично распорядился выделить её для сопровождения до наблюдательного поста. Механик, молодой парень в промасленной телогрейке, возился с мотором, то и дело ныряя под капот и выныривая обратно с закопчёнными руками. Рядом стоял водитель, пожилой усатый солдат, и курил, сплёвывая сквозь зубы — ждал, когда можно будет заводиться. Алексей докурил, бросил окурок в снег и придавил его каблуком. Провёл ладонью по лицу, чувствуя под пальцами жёсткую щетину, которую так и не успел побрить. Надо будет привести себя в порядок перед выходом, но сначала — кофе. Или чай. Что-нибудь горячее, чтобы прогнать эту тупую боль из головы и хоть немного взбодриться. Он оглядел лагерь ещё раз. Солдаты уже заканчивали погрузку, захлопывая борта и затягивая верёвки. Механики разошлись по машинам, кто-то уже пробовал заводить движок — тот кашлянул, чихнул и завёлся с третьего раза, зарокотав ровно, утробно. Броневик тоже ожил, выпустив клуб сизого дыма, который тут же подхватил и развеял ветер. Бойцы Мракова с местными уже скрылись в направлении шахт — только следы на снегу остались, да тёмная полоса от волочившегося крыла пегаса. Лагерь постепенно наполнялся обычными утренними звуками — лязгом металла, приглушёнными голосами, кашлем моторов. Алексей постоял ещё немного, глядя на всё это, потом развернулся и шагнул в дом. Надо было собраться. Надо было выпить что-то горячее. Надо было перестать думать о том, что осталось за спиной, и смотреть только вперёд. Туда, где ждали Врата. Внутри комендантского дома было тихо и тепло. Печка, та самая, что вчера так уютно гудела в углу, сегодня уже почти прогорела, но воздух ещё хранил ночное тепло. Пахло деревом, табаком и чем-то ещё, неуловимым, что всегда появляется там, где живёт одинокий мужчина — запах остывшего чая, старых газет, вытертой до блеска кожи портупеи. Мракова не было. Алексей окинул взглядом комнату, отметил аккуратно заправленную кровать, сложенную на табурете гимнастёрку, начищенные до зеркального блеска сапоги у порога. Ушёл минут десять назад, судя по тому, что кружка на столе ещё чуть заметно парила. Наверное, на кухню — завтракать или отдавать распоряжения. Или просто не захотел больше сидеть в четырёх стенах, дожидаясь, пока гость соберётся. На столе, покрытом чистой холстиной, Алексея ждала кружка. Обычная жестяная кружка, каких тысячи по всей армии, чуть помятая, с тёмным следом от пальцев на боку. Чай в ней был ещё горячий — не кипяток, но пить можно. Рядом лежали бублики, рассыпчатые, румяные, совсем как дома. Мраков знал, что он зайдёт? Или просто по привычке поставил, на всякий случай? Алексей усмехнулся про себя. С этим человеком никогда нельзя было понять, где кончается расчёт и начинается простой человеческий жест. Может, и того, и другого там было поровну. А может, не было ни того, ни другого — просто привычка офицера заботиться о тех, кто рядом, даже если этот рядом вчера едва не набил ему морду. Алексей взял кружку в одну руку, грея замёрзшие пальцы о горячий металл. И тут же взгляд его упал на край стола. Газета. Обычная, серая, чуть помятая, с выцветшими от времени буквами. Она лежала отдельно, словно специально положенная так, чтобы бросаться в глаза. Алексей протянул свободную руку, взял её, поднёс ближе к свету из окна. «Вестник Империи». Петроград. Дата — месяц назад. В груди что-то ёкнуло. Газета. Настоящая, русская газета, пахнущая типографской краской и той особой, домашней пылью, которая бывает только у старых подшивок в уездных библиотеках. От одного её вида защипало в носу. Алексей опустился на табурет у стола, поставил кружку рядом и развернул лист, жадно впиваясь глазами в знакомые, родные буквы. Передовица. Крупный заголовок, набранный жирным шрифтом, бил прямо в глаза: ЕГО ИМПЕРАТОРСКОЕ ВЕЛИЧЕСТВО ГОСУДАРЬ ИМПЕРАТОР АЛЕКСЕЙ НИКОЛАЕВИЧ ОБЪЯВЛЯЕТ О ЗАВЕРШЕНИИ ОСНОВНОЙ ФАЗЫ АЗИАТСКОЙ КАМПАНИИ Алексей перечитал заголовок дважды, будто не веря своим глазам. Потом медленно, вчитываясь в каждое слово, начал читать текст. «В своём обращении к Верховному командованию и Совету министров Государь Император Алексей Николаевич заявил о полном завершении крупномасштабных боевых действий на Азиатском театре военной кампании. По словам Его Императорского Величества, основные силы противника разгромлены, стратегические центры сопротивления уничтожены, а территория перешла под полный контроль Русской Императорской Армии. "Мы выполнили свой долг перед Отечеством. — говорится в обращении Государя. — Враг, дерзнувший поднять руку на священные рубежи Империи, повержен и более не представляет организованной угрозы. Кровь наших солдат, пролитая в этом святом деле, не пропадёт даром. Русская земля простирается ныне до естественных пределов, означенных самой природой и Господом Богом".» Алексей отхлебнул чай, не чувствуя вкуса. Глаза бежали дальше по строкам, впитывая каждое слово. «По заявлению начальника Генерального штаба, на сегодняшний день полностью ликвидированы все крупные группировки противника как в приграничных районах, так и в глубине захваченных территорий. Последнее крупное сражение, продлившееся трое суток, завершилось полным разгромом неприятеля, потерявшего до 80 процентов личного состава и практически всю тяжёлую технику. Отдельно в обращении подчёркивается, что Империя не стремится к порабощению местного населения, но лишь к установлению твёрдого порядка, способного обеспечить мирную жизнь и развитие всех народов, волею судьбы оказавшихся под сенью русского двуглавого орла. В связи с этим особое внимание уделяется необходимости перехода к новым методам управления на завоёванных территориях». Пальцы Алексея дрогнули. Он перевернул страницу, ища продолжение. Вот оно, чуть ниже, набранное уже не таким крупным шрифтом. «В связи с изменением военно-политической обстановки Его Императорское Величество отдал распоряжение о переходе к фазе окончательного усмирения. По словам Государя, оставшиеся разрозненные группы противника, избежавшие уничтожения в ходе основных сражений, будут ликвидированы в течение ближайших двух месяцев силами армейских частей, специально выделенных для проведения контрпартизанских операций. "Война не кончена, покуда последний враг не сложит оружия или не будет уничтожен. — цитирует газета слова Императора. — Но отныне это не война в прежнем смысле, это присоединение и создание новой губернии. Я верю в наших солдат и офицеров. Они справятся с этой задачей так же блестяще, как справлялись со всеми предыдущими. Два месяца. Максимум — три. И Азия станет такой же неотъемлемой частью России, как Сибирь или Дальний Восток".» Алексей оторвался от газеты, поднял глаза к потолку. Два месяца. Война кончится через два месяца. Для тех, кто там, дома. Для тех, кто воевал на основных фронтах. А здесь? Здесь, по ту сторону Врат, где свои фронты, свои войны, своя смерть? Здесь тоже кончится? Или эта война будет длиться вечно, пока последний солдат Империи не ляжет в чужую землю? Он снова уткнулся в газету, пробегая взглядом заметки помельче. Где-то писали о новом законе о крестьянском землепользовании. Где-то — о торжествах по случаю очередной годовщины Полтавской битвы. Где-то — о прибытии в Петроград делегации из Германской губернии с отчётом о выполнении планов по промышленному развитию. Где-то — об открытии нового университета в Алесине. Бывшем Берлине, переименованном в честь одного из сподвижников Государя. Всё это было так далеко, так невероятно далеко отсюда, что казалось сном. Заметка на третьей странице привлекла его внимание. Маленькая, почти незаметная, в углу. «По сообщению Ставки Верховного Главнокомандования, наши доблестные войска продолжают успешное освоение территорий по ту сторону Врат. Несмотря на сложные погодные условия и противодействие местных вооружённых формирований, части Особого корпуса последовательно расширяют зону контроля. По словам военного министра, "никакие трудности не остановят русского солдата на пути выполнения священного долга перед Государем и Отечеством. Тех земель, что лежат за Вратами, суждено стать новыми губерниями Российской Империи, и это свершится совсем скоро".» Алексей поднёс кружку к губам, сделал большой глоток. Чай остыл, но всё ещё был горячим достаточно, чтобы обжечь горло. Хорошо. Это было хорошо. Это было настоящее, живое, домашнее. Взгляд снова упал на газету, на дату в верхнем углу. Месяц назад. Месяц. За это время здесь столько всего могло случиться. И ничего не могло. Связи с Большой землёй почти не было, только через Врата, и то — когда работала связь, когда пробивало, когда везло. А газеты... газеты приходили редко. И каждая была драгоценностью. Он перевернул страницу, собираясь читать дальше, впитывать каждую строчку, каждую букву, каждый намёк на ту, другую жизнь, что осталась там, за снегами и горами. И в этот момент дверь распахнулась. Холодный воздух ворвался в комнату, закрутил пылинки в солнечном луче, окатил Алексея свежестью утра. На пороге стоял солдат — молодой парень из его роты, запыхавшийся, с румянцем во всю щёку. — Ваше благородие! — выпалил он, вытягиваясь во фронт. — Машины готовы. Бойцы ждут только приказа. Алексей замер на мгновение, держа газету в руке. Потом медленно, будто через силу, сложил её, сунул за пазуху, под шинель. Кружку с недопитым чаем поставил на стол. Поднялся, одёрнул гимнастёрку, поправил ремень. — Добро. — сказал коротко. — Иду. Солдат козырнул и исчез так же быстро, как появился, только дверь хлопнула, впустив ещё одну порцию холода. Алексей постоял секунду, глядя на пустой стол, на остывающую кружку, на бублики, которые так и остались нетронутыми. Потом развернулся и вышел, плотно притворив за собой дверь.