Глава 27.1 // «Ты проиграла»

28 июля «Два…» — Ваня, я не хочу! — Ксюша раздраженно убрала руку без пяти минут мужа со своей талии и резко села в кровати. — У меня голова болит! Он оставался у неё на ночь. Вчера вечером ей кое-как удалось соскочить: сославшись на слабость после обморока, девушка выбрала самую глухую из всех имеющихся в её богатой коллекции пижам и противоположный край кровати. Сегодняшнее утро началось с постепенного осознания, что чья-то наглая ладонь – ясно, чья – блуждает по ее телу. Иван беззастенчиво трогал её тут и там, пальцы поддевали резинку нижнего белья, прокрадывались под него, задерживались ненадолго, на что-то впустую надеясь, и меняли локацию, перемещаясь на грудь. Жадно сминали. Эти откровенно нахальные манипуляции вывели Ксюшу из состояния сладкого сна, но показывать, что она проснулась, девушка не торопилась. Это ж придется вступить в эту игру, он же вынудит. А она… Ей хотелось притвориться трупом, хотелось перехватить его руку своей и резко с себя сбросить. Какая дерзость, самоуверенность, ни капли уважения к спящему! «А ты меня спросил!? Я тебе кукла надувная, что ли? Имею, когда хочу?». Нутро требовало, чтобы он немедленно убрал с неё свои лапищи, каждое прикосновение раздражало, тело не отзывалось, наоборот: оно цепенело под призванными возбуждать прикосновениями, нутро сжималось в комок. Сама мысль о том, чтобы дать Ване желаемое хотя бы ради того, чтобы он на некоторое время угомонился, оставил её в покое, вызывала отвращение и громкий внутренний протест. Никто не смеет её касаться без её согласия! Никто! А ведь было время, она сама к нему по утрам приставала, было время, они из постели часами не вылезали. Как отрезало. Обрубило. Индифферентно! Бесит он её своей настойчивостью, нечуткостью, ей мерзко! «Отличная из меня жена получится, — подрываясь с кровати и накидывая поверх пижамы шелковый халат, запахивая его поплотнее и завязывая на два узла, подумала девушка. — «Мечта», а не жена. Не даёт, не готовит, ходит с постной миной. Сам у меня на развод подашь!». После разговора с матерью, четко осознавая, что из этой западни ей все равно уже не выбраться, Ксюша лелеяла в голове мысль о разводе через несколько лет. Несколько лет коту под хвост, она все равно уже всё потеряла, не успев обрести, так какая разница теперь? Зато отель получит, за это время у папы бизнес-проект выстрелит, она выполнит свой дочерний долг, отец, по крайней мере, за это время успеет показать себя как надежного партнера. Вероятно, если не пороть горячку сейчас, впоследствии катастрофы можно будет избежать. Но если он сам подаст, это же еще лучше! Никаких претензий у его семьи к её семье в этом случае не может остаться в принципе! Она не оставит ему шансов на счастливый брак, нет, он проклянет день, когда надел кольцо ей на палец и пообещал в богатстве и бедности до конца дней, проклянет! «Это гениально! Надо Юре рассказать!» Юра… — Малыш, что с тобой второй день такое? Ты сама не своя… — Ваня, заняв вертикальное положение, недоуменно смотрел на то, как Ксюша подлетела к клетке с поссумом и сунула внутрь блюдечко с приготовленными с вечера фруктами. — Не стоит так волноваться. Нормально все пройдет! Всем понравится, в грязь лицом не ударим. «Да при чем тут это вообще!?!?» — Давай не будем это обсуждать, — сквозь зубы процедила девушка, не поворачивая головы. — Голова трещит от одних только мыслей. — Почему не будем? Я как раз хотел... — «Ты оглох или умело притворяешься?». — Мне кажется, что Маргарита права насчет рассадки. Она ко мне подходила вчера по этому вопросу. Думаю, восемь столов действительно будет в самый раз. «Что!? Ах ты…!?» Ксюша задохнулась от переполнивших ее эмоций. К нарастающему раздражению добавилось негодование – взрывоопасная смесь! «То есть, её мнение для тебя важнее моего!?» — Она к тебе только по этому вопросу подходила? Ничего ей больше от тебя не надо было!? — мгновенно взвилась девушка, наконец, к нему разворачиваясь. Ей хотелось уничтожить Ваню взглядом. И нет, дело было не в ревности, ей уже давно все равно, с кем он и что он, дело было в его очевидном выборе. Он встал не на её сторону! — Припадки, случаем, не изображала эпилептические? Про припадки – это так. Не знает она, с чего вдруг про припадки начала. Рита – её персональное зло, её невыносимая головная боль, её звенящие нервы. Ксюша помнит все до одной паршивые ситуации с участием управляющей. Но та была особенной… И вот опять – Рита! Округлив глаза, Иван недоуменно уставился на невесту. Оно и понятно: он никак не мог привыкнуть к тому, что у его женщины есть чувства, с которыми она требует считаться, есть мнение, которое должно быть им услышано, есть самоуважение. Куда делась послушная девочка, которая его интересы и его чувства всегда ставила выше собственных? Куда делась его доверчивая девочка? И что она, собственно, знает? — Малыш, ты что? Какая муха тебя укусила? Я вообще тебя такой не помню! В Ксюшиной голове плывут строчки пронзительной песни. Танец молодоженов под неё получился бы… Изумительным в своем саркастичном посыле. Он бы оценил. Ты не знаешь меня – ни черта, ни черты. Только некий портрет из поступков и слов, из иллюзий и снов. Неплохой портрет. Но ни разу не я… — Мы танец не репетировали, — сухо произнесла она. — Я надеюсь, ты не против, если и не будем? Не хочу этой показухи. Потопчемся под музыку, многие же так делают. …Приглашаю тебя завтра в собственный ад. Там вполне хорошо, только сильно трясёт, постоянно трясёт, Как на корабле. Но зато мы вдвоём. Не двигаясь, Ваня пристально смотрел на девушку. От безмятежности, которую она наблюдала в его в глазах еще 15 минут назад, не осталось и следа: взгляд стал колючим, стальным. — Не знал, что наша свадьба для тебя не важна настолько... — холодно произнес он. — Ты не подумала, как я буду выглядеть в глазах своих партнеров и друзей, топчась, твоими словами, на месте? Так я тебе подскажу. Как дурак! …Ты не любишь меня – ни вчера, ни сейчас. Только держишь меня крепко на поводке. На таком поводке, Что нельзя дышать. Невозможно дышать… Поводка больше нет. А ведь еще месяц назад, еще неделю назад он сдавливал ей шею, душил ее, связывал руки. Она жила так несколько лет, не отдавая себе отчета в происходящем, полагая, что так и надо, что если дорожишь отношениями, нормально раз за разом идти навстречу, на компромисс. Не заметила, как в этом естественном стремлении жить в гармонии, жить мирно, прогнулась под него настолько, что потеряла себя. Сейчас её руки связаны обстоятельствами, а вовсе не поводком. И она прекрасно понимает, кого именно должна за свое прозрение благодарить. — А тебе не все ли равно, что подумают другие, Ваня? — усмехнулась Ксения. Ей было так необыкновенно легко разговаривать с ним сейчас в таком тоне, смело облекать в слова мысли. Она ведь всегда всё при себе держала. Какое наслаждение! — Почему для тебя это всегда было так важно? Наблюдая игру желваков на искаженном лице, хладнокровно встречая фирменный сверлящий взгляд, девушка с удовлетворением отмечала про себя, что на нее эти его «фишечки» больше не действуют. Она действительно свободна! — Ты уходишь от ответа, — Ваня мрачно смотрел на невесту, усиленно пытаясь найти зацепку, которая поможет ему понять, с чего вдруг у нее прорезался голосок. — Я не люблю официоз. Шестьдесят человек, все эти шишки, этот пафос, фальшивые речи. Мне дурно от одной мысли. Я бы предпочла узкий семейный круг, — равнодушно пояснила Ксюша, устраиваясь на диване, подальше от него, и особенно сладко подтягиваясь. «Как же прекрасно быть, наконец, свободной от тебя!» — Ты же знаешь, как все эти люди важны для меня! Для моего отца и его бизнеса! А теперь и для нашего общего бизнеса, между прочим! — вскочив с кровати, Ваня начал натягивать брюки. Яростное пыхтение разносилось по комнате. — Один дорогу расчистит, другой с налоговой поможет, третий – с «крышей», четвертый в нужное время инвестирует в проект. И так далее. Ты как маленькая наивная девочка прямо! Не ожидал. …Абьюз-абьюз-абьюз-абьюз-абьюз Абью-забью-забью-забью-забью… «Вот давай только не надо свою любимую песню про неоправданные ожидания! Я на это больше не ведусь!» — Я знаю. Прости, что выражаю мнение, которого ты не спрашивал, — с сарказмом произнесла Ксения, про себя молясь, чтобы он уже оделся быстрее, быстрее умылся и свалил на свою работу. — А впрочем, когда тебе мое мнение вообще было интересно? Что-то я забылась! Он замер на полпути в ванную. — Ксюша! Пожалуйста, остановись. Остановись сейчас и хорошо подумай над тем, что еще собираешься мне сказать! Чтобы потом не пришлось горько жалеть. «О, шантаж в ход пошел… Не изменяешь себе» — Я тебе уже всё сказала, Ваня. Спасибо, что услышал. Сарказм – идеальный инструмент воздействия. Ксения начала понимать, почему её ироничный врач так любит к нему прибегать. А еще – она прямо видела, своими глазами видела, как быстро её спокойствие и нежелание прогибаться выводит Ивана из себя. — Я вот одного не могу понять, дорогая, — жених сузил глаза. — У кого ты этому всему научилась? У докторишки своего? Какими благовониями он тебе мозги окурил? «Закрой рот! Не смей его даже упоминать при мне! Решил прощупать болевые точки? Так вот, я тебе их больше не покажу» Ксюша ответила прямым, открытым взглядом: — Тебе пора на работу. Ты уже опаздываешь. — Ты снова уходишь от ответа! — Хорошо, — «Благодаря ему я слышу себя, а…», — научилась я этому у тебя, дорогой. Я всего лишь разговариваю с тобой так, как ты обычно разговариваешь со мной. «Ясно тебе!? Всего лишь продавливаю свою точку зрения. Всего лишь взываю к твоей совести, нарочно не слышу твоих вопросов и показываю собственное разочарование. Все, как ты любишь. До шантажа, правда, еще не опустилась, успеется» Иван открыл рот, явно намереваясь что-то ей ответить, но судя но смятению в глазах, понял, что крыть ему абсолютно нечем. Узнал в ней себя самого – и на том, как говорится, спасибо. И так теперь будет всегда! — Я не так с тобой разговариваю, — наконец, выдавил он из себя. — Не придумывай. Ксюша снисходительно посмотрела на своего без пяти минут мужа: — Значит, насчет танца мы с тобой договорились?

***

«Два…»

Юрий Сергеевич Симонов, тридцати лет от роду, молодой, умственно одаренный, физически крепкий мужчина, человек, привыкший самостоятельно ставить себе задачи и добиваться поставленных целей, буддист в душе, нуждается в помощи. Ему не к кому за ней обратиться. Он ненавидит себя за слабость духа, за свою слепоту, за эгоистичность, за настигший паралич мозга, за окрепшую готовность перечеркать собственное светлое будущее, за страшные мысли, за то, что впустил её в свое сердце и пригрел там. За самоуверенность. За надменность, с которой ее тогда оттолкнул. За желание услышать. Нарастающее с течением ночи, к шести часам утра оно стало совершенно нестерпимым. Эмоциональная ломка достигла своего предела, пика. Когда он пытался слезть с анксиолитиков, что-то подобное испытывал. Хотя нет – было проще. Внутри – скользкое, щекочущее, сдавливающее грудную клетку и мешающее полноценно дышать нечто. С каждой новой минутой эта пытка становится всё невыносимее, не спасает холодный утренний воздух, часовая пробежка по пустому району, хард-рок в ушах, ледяная вода на голову, учиненный в спальне погром. Оно в нем пустило корни, пробило внутренности, оплело сердце и живёт. Поработило его. Врач и есть оно.

«…Обморок…»

Он не может избавиться от навязчивых мыслей, от звучащего в ушах голоса, её голоса; от картинок, упорно встающих перед глазами. Они без остановки сменяются перед мысленным взором красочным калейдоскопом, и каждая – новый острый гвоздь в его таящую, исчезающую надежду на то, что ему всё же просто показалось. «Вы мне жизнь испортили» «Можно, я сделаю фото для своего аккаунта? Мне нравится фотографировать людей» «Ну, Вы же… Я же… У нас же…» «Например, у бара в нью-йоркском клубе?» «Восемь… Или семь. Допрыгаю как-нибудь на одной ноге» «А кто позаботится о Вас, Юрий Сергеевич?» «Знаете, что, Юрий Сергеевич? С меня довольно! Никуда я не пойду!» «Я слышала, Вы что-то наигрывали. Что-то знакомое. Я точно её раньше слышала, на языке вертится, но вспомнить не могу…» «Идите помогайте ей сколько угодно! Хоть обпомогайтесь! А с меня довольно! Всё! Хватит!!!» «Вы разговариваете с медведем?» «Ты в своем уме!? По двору на такой скорости гонять!?» «Оставьте себе… На память» «Я же вижу, что Вас что-то беспокоит… У Вас неприятности? Отец Вас подвел? Я Вас разочаровала? Поездка срывается? Что?» «Правда?» «Всё хочу Вам сказать одну важную вещь, но постоянно что-то мешает…» И еще сотня её фраз, тысяча взглядов, миллион выражений лиц. Юра уговаривает себя одуматься, взывает к рассудку, пытается остудить кипящий мозг и плавящееся нутро – всё без толку. К восьми часам утра он убежден в верности собственных страшных и дурманящих голову предположений, как в том, что он – Юрий Сергеевич Симонов, тридцати лет от роду. Но всё еще пытается им слабо сопротивляться, всё еще пытается найти какое-нибудь другое объяснение. Любое!

«Это просто привязанность, ничего больше… Она просто сильно привязалась…»

Если он услышит, от этой последней, зыбкой, словно замок из высохшего песка, надежды не останется не то, что бесформенной кучки, нет… Если он услышит, он – и уверенность в этом крепнет с каждым новым вдохом – совершит страшное. Он совершит. Она не оставила ему никаких шансов, ни единого. . . . К десяти часам утра врач чудом добрался до отеля. Чудом, потому что стоящая перед глазами пелена мешала видеть дорогу, а туман в голове – на ней сосредоточиться. Желание скрыться от посторонних глаз в темной норе, обезопасить её от собственных эмоциональных проявлений, было настолько острым, что противостоять ему оказалось невозможно. Отказавшись от идеи позавтракать перед рабочим днем, Юра отправился прямиком в собственный кабинет, повернул ключ на три оборота и упал в кресло. Свой день он проведет здесь. Не рядом с Федотовым, которого хочется по-тихому убрать, не в 305-ом, в восьми шагах от ответа и мгновениях от преступления, здесь. Если кому-то от него что-то срочно понадобится – будет на месте в течение нескольких минут. 10:30 Кому: Лев Глебович: Лев Глебович, доброе утро. Я в медкабинете, необходимо за сегодняшний день полностью подготовить ваши с Ксенией медкарты, — «И еще кое-что», — и еще раз проанализировать результаты Ваших анализов за месяц, составить заключение. Если я Вам нужен, — «В чем я сильно сомневаюсь», — дайте знать. 11:05 От кого: Лев Глебович: Прекрасные новости, Юрец. Вот там и сиди.

***

Забравшись с ногами на любимый диван, Комиссарова пристально следила за тем, как Ксюша апатично раскладывает на кровати аксессуары к своему свадебному наряду: тонкое молочное белье, изящную подвязку, дорогущие туфли, которые они вместе и выбирали; изумительный по своей красоте клатч, маленькую стеклянную бутылочку духов; скромные – на вкус Юли, которая знала, какое богатство у Ксюхи в шкатулках хранится, – жемчужные заколки в волосы; серьги, кольца и колье, тончайший браслет. Фаты не было. Само платье по-прежнему висело в закрытом наглухо шкафу: девушка словно специально оставила его напоследок, хотя это не логично. Логично сначала достать наряд, а к нему уже подбирать украшения. По лицу подруги было видно: ей до фонаря. — Сделаешь мне прическу и мейк, Юль? Как подружка невесты? Не хочу чужих людей видеть. Валентину попрошу тебя для меня с самого утра освободить, — глухо произнесла Ксения, равнодушно разглядывая всё это добро. — Без проблем, Ксюх, — пожала горничная плечами, — буду рада, — «Врушка ты, Комиссарова». — Что ты хочешь? — Да мне все равно. Нюд, а прическу… Ну, может локоны, оставить распущенными, часть прядей заколками наверх поднять, чтобы плечи были открыты. Не знаю, Юль. Что сделаешь, то сделаешь… «Уууууу… Никому не пожелаешь вот так замуж выходить…» Юля задумчиво смотрела на подругу и никак не могла поверить, что она действительно сделает этот шаг в пропасть. Неужели всё настолько плохо, неужели окончательно определилась? Выбрала благополучие семьи и мечту? Сама Комиссарова от собственной мечты мысленно уже отказалась: в её понимании, счастье близких, их искрящийся взгляд, их желание жить эту жизнь, дыша полной грудью – важнее. А она – ну что она? Может, представится еще шанс, кто знает. А нет – так нет. В любом случае, лучше так, чем гордо носить бейджик с новой должностью, зная цену этой должности. — Чой-та утром Вано из твоего номера вылетел, как ошпаренный? — рыжая решила перевести тему, подобраться ближе к интересующему её сейчас вопросу. — Я как раз в 300-ом уборку начинала, смотрю – поскакал, злой как черт. У меня аж надежда затеплилась. Но судя по тому, что ты тут готовишься и про мейк спрашиваешь, всё в силе? Ксюша безучастно повела плечами: — Да, всё в силе. Повздорили немного. Не понравилось ему, что у меня голос прорезался. Ничего, привыкнет. — Ксюх, я еще раз спрошу, последний, обещаю! Ты – уверена? — Юль... — глубоко вздохнув, девушка оперлась обеими руками на краешек невысокого комода. — У меня нет выбора, я же рассказывала уже тебе. Я не могу рисковать здоровьем отца, семейным состоянием. Надеюсь через пару-тройку лет подать на развод. За это время он с Александром Петровичем или сработается, или не сработается. Проект поднимется, может, даже прибыль начнет приносить, доверие к папе вырастет, и Александр Петрович не будет пороть горячку, когда узнает о моем решении. Или не начнет прибыль приносить и они сами задумаются, что с ним делать, — голос звучал безразлично и монотонно. Уставилась в одну точку и рассуждает о собственной свадьбе так, словно речь идет о походе в магазин за пакетом молока, а не о судьбоносном шаге. — На этом этапе, когда сумасшедшие деньги с обеих сторон уже вложены, когда компании уже слиты, когда назад пути уже нет, а там чистое поле, когда они друг друга как партнеров совершенно не знают – это опасно. Ванин отец моего просто с землей сравняет – я помню, что Ваня мне про него рассказывал. По миру пустит, репутацию уничтожит в лучшем случае, а в худшем... — Ксюша устало потерла висок, отрешенность на её лице рыжую пугала. — Юль, я же смогла с Ваней три года провести. Смогу и еще три… И мама считает, что это единственно правильный выход. Комиссарова вздохнула: — Я помню, Ксюх… Просто это всё сложно для меня, я в этом бизнесе-шмизнесе ничего не понимаю. Твоё волнение за отца – вот это понимаю. Но… А как же… Врач? — А что врач? Что врач, Юль!? — и голос задрожал. Вот где, на самом деле, её агония! Рыжая понимала, что наступила сейчас на больную мозоль, уже корила себя за то, что задала вопрос, хорошо перед этим не подумав, но не узнать, что подруга чувствует за два дня до его увольнения, не могла. — Извини. Мне просто казалось, у тебя там серьезно к нему, и… — А какое это имеет значение? — она вспыхнула как спичка, взорвалась как атомная бомба, в глазах тут же встали слезы. — Он завтра увольняется. Завтра, Юль! Увольняется, получает остаток и улетает в свои чёртовы Штаты! Через четыре дня он будет отсюда в восьми тысячах километров! Я ему не нужна! Была бы нужна, чувствовал бы что-то, дал бы, наверное, как-нибудь понять! А? Как ты думаешь? Знаешь, сколько таких возможностей у него было? Я у него в квартире ночевала! Я в сантиметрах от него руку ему бинтовала! — голос сорвался фактически на крик, кажется, тема их с врачом странных отношений для Ксюши была даже не то, что больной мозолью: кажется, мысли об этом её заживо сжирали. — На крыше под его гитару танцевала! Он меня под ливнем на руках до отеля тащил – что, думаешь, не подходящий момент? Растереть спину разогревающей мазью – не момент!? Когда его чуть машина во дворе не сбила, я в него так вцепилась, что пальцы онемели – не момент? Я ему звонила и говорила прямым текстом, что мне кажется, я совершаю ошибку! Я к нему пришла и все свои чувства по поводу этой свадьбы как на духу выложила! — она запнулась, чтобы перевести дух и успокоиться, и добавила уже намного тише. — Да, он поддерживает меня, он гораздо человечнее, чем перед вами прикидывается, он борется с отцом за мою свободу, ты этого просто не знаешь, но и всё на этом. Ни к чему выдавать желаемое за действительное. А задачу свою он выполнил: я слышу себя, понимаю, что не осталось ничего от моей любви к Ване, я больше не завишу от него. Но отца я не подведу. Отель пойдет компенсацией за причиненный моральный ущерб. Выйду не по любви – все же так делают. Разведусь потом. Как-нибудь. Слушая Ксюшу, рыжая в задумчивости разглядывала пол. У её подруги дела обстоят гораздо хуже, чем она предполагала. А если точнее, дело – труба. Если быть предельно точной – это катастрофа. Наступившая в комнате тишина была для Комиссаровой пыткой похлеще физических. Сказать или не сказать ей – вот в чем вопрос. Если она сейчас промолчит, Ксюха так и останется уверенной в том, что никому, кроме своего жениха недоделанного, она не нужна; не положит на весы своих сомнений пудовую гирю, которая сотрет все её нынешние убеждения в порошок, не пойдет и не спросит напрямую, языком. Если она сейчас скажет – что с подругой вообще будет? За два дня до увольнения, за пять – до свадьбы? Эти заблуждения помогают ей держаться на плаву, уверяют в правильности сделанного выбора. — Юль, что у тебя с лицом? — усмехнулась Ксюша криво. — Слава Богу, это всего лишь свадьба, а не чьи-то похороны… «Вот именно, что похороны… Коммиссарова, не делай этого, ты пожалеешь… Может, ты сама заблуждаешься!» Не выдержав ее взгляда, рыжая отвела глаза в сторону: — Ксюх, ты просто не всё знаешь… «Балда! Кто тянет тебя за язык!?» Девушка медленно распрямилась над шкатулкой с украшениями и непонимающим взглядом уставилась на горничную. «Ну давай, удиви меня! Давай сюда свои аргументы!» — вот, что в нем читалось. — Чего я не знаю? — прошептала она еле слышно. — Нууууу... — «Пары вещей точно…». — Юлька не знала, куда деть глаза, проклинала себя за собственную несдержанность. Что она сейчас творит вообще? Зачем!? — Наверное, это уже не важно. Я уже пожалела, что ляпнула, но ты же знаешь, что у меня язык без костей. — Юля! Чего я не знаю такого, что знаешь ты? Говори! — Я не уверена, что тебе нужно это знать, если уж он сам не счел нужным тебе сказать. А он не сказал, судя по всему... «Что только лишний раз подтверждает…» — Юля!!! — Хорошо. Но ты только это… Не злись на меня, пожалуйста. Я хотела, как лучше… И до сих пор хочу. Из-за этого и ляпнула. — Юля!!! Пожалуйста! — расширившимися, похожими на два блюдца глазами Ксюша смотрела на подругу в упор. Она в буквальном смысле перестала дышать: грудь не вздымалась больше. От лица схлынула кровь, и теперь – в этом виде – девушка стала напоминать рыжей какую-нибудь восковую фигуру из музея Мадам Тюссо. — В общем… Ну… Только не злись… В деревню за тобой не таксист ездил, — Рыжая до сих пор не верит, что собирается вот сейчас, когда надежды на благополучный исход не осталось у нее самой, выложить Ксюше информацию, которая вызовет в её душе очередные страшные шторма. — Дохтор твой. Я ему позвонила и сказала, что ты попала в беду. И… Вот… А ночью я его видела в баре. Три стакана за десять минут он точно принял, а там может и больше. Ну и всё… Это всё. «А про фитнес-зал я тебе не скажу под страхом смертной казни» На Ксюшу, откровенно говоря, было больно смотреть. Юлька и не смотрела. Покаянно склонив голову, она изучала отделку дивана. И чувствовала себя отвратительно. Если бы можно было провалиться сквозь землю прямо в Преисподнюю, она бы предпочла это падение этому взгляду загнанного в угол, раненого зверя. — Почему ты мне сама не сказала? — прошептала, наконец, Ксюша. Рыжая подняла голову. Голос сел, подруга стала еще бледнее, чем за три минуты до этого. На лице отражалась такая растерянность, словно она всё это время видела черное, а сейчас сотня человек убеждает её, что это не черное вовсе, а самое что ни на есть белое… Но глаза же не обманывают! Как белое, когда черное! Юля видела, как все ее шаткие установки, все то, что помогало ей держать себя перед свадьбой в руках, летит в тартарары. С девушкой происходило ровно то, чего Комиссарова так боялась: полная потеря контроля над крайне зыбким внутренним балансом. Набрав в грудь побольше воздуха, Юля затараторила как из пулемёта: — Потому что это ваше с ним дело, не мое! Потому что боялась, что ты меня убьешь за эту подставу! Потому что я сама говорила тебе про дистанцию! — выпалила девушка. — Я не знаю, чем я думала, мне уже давно кажется, у него что-то есть к тебе, но ты же знаешь, как говорят: когда кажется, креститься надо! И я хотела использовать эту ситуацию и посмотреть. Тогда ты еще не была повязана по рукам и ногам этой сделкой, никто не знал, что твой отец так себя поведет. Не сказала, потому что не хотела давать тебе надежд, которые могут оказаться пустыми, ведь это всего лишь мои предположения, как ни крути, а чувства – твои. Хотела, чтобы он сам что-то сделал, — выложила как на духу все свои аргументы разом. — Но теперь уж что… Прости меня! Ксюша спрятала лицо в ладони. У нее в голове не укладывалось, что её подруга за её спиной из лучших побуждений проворачивала такие схемы, что втягивала в них врача. Что Юлькиной милостью он потратил вечер на её бесплодные поиски, нервы себе потрепал… «Ксения, честно говоря, я волнуюсь…». Узнай она обо всем этом вовремя, набралась бы, может, смелости… Если бы Юлька призналась раньше. — И с клубом… Ты специально устроила этот никому не нужный девичник, чтобы снова «посмотреть»? — упавшим голосом констатировала Ксюша. Нет, это не вопрос был: всё встало на свои места, разложилось по полочкам. Рыжая вздрогнула, съежилась еще сильнее: — Да. Но он ведь приехал, Ксюх! Примчался за полчаса! Я засекала! Хорошая из Комиссаровой подруга. Правда, хорошая… И наивная. Всё из огромного желания помочь. Как на неё можно злиться? — Приехал, да… И всё равно, Юль, ничего не было! Могло бы, наверное, быть, что ему мешало? Он на диване спал, я утром перед ним в одной рубашке предстала! Не было! Почему? Ни я, ни он же тогда про сделку были не в курсе… — Ксюх, не знаю я, — покачала рыжая головой. — Или я совсем слепа и во всем ошибаюсь, или у него есть веские причины. Второе вернее. — Ну да… Штаты… Например. — Или твое очень шаткое, подруга, равновесие. Например. Или всё вместе. . . . Рыжая давно ушла, а Ксюша так и сидела, пустым взглядом следя за тем, как Мистер Дарси лазает по стенам и оттуда пикирует на мебель. Перед мысленным взором стояли картинки: он сидит на крыше, уткнувшись подбородком в коленку, не замечая ночного холода, не шевелясь. О чем-то думает. «Что Вам мешает? Танцуйте. Живите!». Резко распахивает дверь номера, прячет руку за спиной; она видит стену, осколки стекла на полу, кровь, чует запах виски, его шатает. Терпеливо стоит – расстояние маленькое неприлично – и сверху вниз смотрит, как она бинтует ему руку своим платком. В ушах снова звучат звуки гитары и строчки «прилипчивой» песни. «Нас двое…». Снова чувствует на себе гневный взгляд, которым он окатил ее в «Пропаганде». Слышит иронию в голосе: «Смею надеяться, такое Вы все же, как-нибудь, запомнили бы…». «Ксения, честно говоря, я волнуюсь». «Поверьте, мне было бы гораздо спокойнее, знай я, где Вы и что с Вами». «А ночью я его видела в баре. Три стакана за десять минут он точно принял, а там может и больше». «Или я совсем слепа и во всем ошибаюсь, или у него есть веские причины». «Ксения, честно говоря, я волнуюсь». Сам ездил. И не сказал, никак не дал ей этого понять. Волновался, а она ему на следующий день – про постороннего задвинула. Что он на самом деле чувствовал в тот момент, когда услышал? «Где он? Почему до сих пор не объявился?» Желание получить свой ответ немедленно не дает думать ни о чем вообще, в голове блок на любые посторонние мысли, дороги им не дает одна единственная, что захватила мозг и безраздельно правит: «Веские причины или действительно просто «это моя работа»? Что это!? А если…». Руки дрожат так, что телефон в них ходит ходуном. Напечатать сообщение без опечаток не выходит и с пятой попытки: раз за разом Ксюша промазывает мимо букв на сенсорной клавиатуре, проклинает себя за неоправданный психоз и переписывает. Перед глазами плывет, и такое простое, казалось бы, действие превращается в форменное издевательство над собой. 16:34 Кому: Юра: Юрий Сергеевич, а Вы где? 16:57 От кого: Юра: Ксения, я в отеле, закрываю дела, думаю, застрял тут до глубокого вечера. Что-то случилось? «Да!!!» 17:05 Кому: Юра: Нет, всё в порядке. Работайте. «Дыши…»

***

18:30 18:38 18:43 18:45 18:49 19:00 У него час, как всё готово. Две тонкие медкарты с подшитыми результатами анализов на всё, что можно и нельзя. По Федотову – еще и с показателями биоимпенданса, кардиограммами, таблицей замеров объемов тела, подробным описанием диеты. Сверху на каждой карте – по листу заключений уборным текстом без пробелов между абзацами. Подпись в нижней части на каждой странице. Дополнительно – опись закупленных для нужд семьи препаратов: наименование – заказанное и оставшееся количество. Подпись. Отдельно, «рубашкой вверх», – три листа бумаги, исписанных от руки. От руки – принципиальный момент. Здесь не хватает только одного предмета. Оставит его завтра. Личные вещи убраны в маленькую коробку и едва покрывают ее дно: медицинский фонарик, блокнот, любимая ручка, планшет, медицинский справочник, книга о булимии, небольшой пухлый крафтовый пакет. Остальное – в номере. Ему нужно подняться в 305-ый и собрать вещи. Юра тянет время, как может, по сотому кругу переставляя медикаменты в маленьком шкафу у стены, поправляя и без того идеальные стопки бумаги на рабочем столе; упершись лбом в откос стены, разглядывая пейзаж за окном; борясь с выжигающим нутро желанием услышать; пытаясь не думать о том, что наступит завтра. Что до «завтра» осталось жалких четыре часа и сорок три минуты. Тридцать секунд. За весь день Федотов больше не напомнил о себе ни разу. Зато от Ксении пришло сообщение. Врач двадцать минут потратил на ответ. Каждая буква – как гвоздь, вколоченный прямо в солнечное сплетение, в самое сердце. «Застрял до глубокого вечера». Что заслужил, то и получил в обратку. «Работайте». Он не может не думать о том, что именно она хотела ему сообщить… Не может! Вполне вероятно, «застряв» здесь, отправив настолько сухой и скупой ответ, он отбил у нее это желание окончательно. Очередной день прошел, Лев молчит, не оставляя Юре ни малейшей надежды. Ни капли ее, ни тени от неё. Он сказал себе, что падать будет один. Выхода нет.

«Ксения, сбеги куда-нибудь, умоляю!»

***

19:49 20:01 20:11 20:15 20:30 «Интересно, может, он всё-таки уже закончил? Ксюша сидит в номере, прислонившись спиной к двери и уткнувшись лбом в коленки, и в напряжении прислушивается к звукам в коридоре, точнее, к их полному отсутствию. Там, за стеной, стоит гробовая тишина: никто не приходит и не уходит, не говорит по телефону, не щелкают замки. В голове такое непроглядное марево, что остается загадкой, как она вообще способна воспринимать реальность и осознавать что-то вокруг себя. Её тут нет. Она – там, в медкабинете, в двух шагах от него, задает ему вопрос и слышит предельно понятный ответ: «Ксения, мне жаль, но Вы истолковали всё неверно. Вы прекрасный человек, я искренне желаю Вам другой, счастливой, жизни и надеюсь, она начнется. Сожалею, что ввел Вас в заблуждение». Так страшно, что под ложечкой сосет, так страшно, что нутро сжимается до каких-то микроскопических размеров, содрогается; нервы натянуты как струна; в ушах стоит ужасный звон, мешающий прислушиваться; голова, кажется, вот-вот треснет, как переспелый арбуз; руки обхватили коленки, ногти впились в кожу. По крупицам собираются остатки духа – собираются и уничтожаются очередной залётной мыслью. Чем дальше, тем холоднее ладошки, чем дальше, тем нестерпимее звон, чем дальше, тем безумнее шарашит сердце. Ее самый лучший, самый чуткий, самый понимающий врач завтра увольняется, а она так и не скажет, так и не узнает, не поймет… Невыносимо! Непомерно тяжело смириться с тем, что его больше не будет в её жизни. Невозможно об этом думать. От осознания тошнит, к горлу одна за одной вновь подкатывают холодные волны, ладони ледяные, влажные, грудину разрывают готовые вот-вот прорваться наружу рыдания; воздух становится ядовитым и колючим, вдыхать его – больно. Изо всех сил жмурясь и стискивая зубы, девушка пытается «удержаться на поверхности». Страшно, очень страшно узнать. «А может, он вообще домой поедет собираться… Я его не увижу…» Быстрые, еле слышные шаги… Или ей показалось? Затаив дыхание, Ксюша вслушивается в тишину. Едва различимый писк срабатывания замка где-то правее, в его стороне. Вернулся!? Может, это не он? Может, это в 304-ый или 303-й? «Иди проверь... Какая уже разница, как это будет выглядеть? Завтра всё в любом случае кончится… Давай! Пожалуйста! Да иди же!!! Иди…» Вдруг, следом – торопливый, уверенный стук каблуков по паркету: звук стремительно приближается и спустя несколько мгновений также стремительно отдаляется. Кто-то спешит в том же направлении. Но на этаже сегодня не живут постоялицы. Тогда кто? Кто это!? Кто туда пошел!? Неужели…? «Нет! Пожалуйста, только не это!!!» Вскочив с пола, Ксюша резким движением распахнула дверь: сейчас она должна все увидеть своими глазами! Должна сама это увидеть! И, видимо, все же прозреть. 305-ый находится в конце коридора, втоплен в небольшую выемку в стене. Она не знает, открыта ли его дверь, но четко видит платье-футляр нежно-лавандового цвета, стройные ноги с голыми коленями и бутылку вина в опущенной вниз руке; белоснежные кудри распущенных волос. Гостью ровно напротив его номера. «Вот оно, твоё «Застрял до глубокого вечера» как выглядит, значит… Понятно…» Управляющая. Пришла. К нему. Видимо, чтобы как следует попрощаться… Видимо, между ними действительно что-то есть. Ей не показалось. Значит… Значит, «это моя работа», и… И… Рита всегда получает своё. Красивая пара… Собственные коленки подкашиваются, и Ксения вынуждена искать опору в стене. Она не может сдвинуться с места, ступить и шага: ноги слабые, их к полу пригвоздило. Трясет так, что приходится вновь обнять себя руками, чтобы немного унять бьющую тело дрожь. Развернувшись торсом в сторону 305-ого, девушка стоит и ждет, когда Маргарита войдет внутрь. Добровольно продлевает свою агонию, это самоистязание. …Nothing is as it seems / Nothing is as it seems… Мазохистка. Мазохистка, каких днем с фонарем не сыщешь! «Какая же ты все-таки дура, Завгородняя!» Рита, конечно, дочь владельца отеля, личную свою головную боль, замечает: управляющая отклонилась чуть назад, чтобы выглянуть в основной коридор, а тут картина маслом – ей на радость. Сломленный вид «соперницы» приносит ей чувство глубокого морального удовлетворения – по глазам видно, по самодовольной улыбке, расплывшейся от уха до уха, по расправленным плечам и горделивой осанке. — Добрый вечер, Ксения… Борисовна! Во взгляде блондинки с расстояния двенадцати шагов читается: «Ты проиграла, мелкая. Жизнь такова, сорри!». Еще несколько секунд спустя Маргарита плавно поворачивает голову, обворожительно улыбается и делает шаг вперед, скрываясь из поля зрения. «И они там сейчас… Они…» …Nothing is as it seems / Caught in the in-between. The shadow's disguise / And I don't know why Nothing is as it seems… Мир рушится, осыпается старой облупленной штукатуркой, шипит и растворяется в кислоте. Мира больше не существует, ее больше не существует, его для нее больше не существует – не существует ничего. Душа в мелкую стружку перекручена, в фарш; внутри месиво, живого места не осталось. Обесточенная, перегоревшая, пустая – просто оболочка. Как она вообще могла себе такое придумать, как мозгов-то хватило!? Опустилась на самое дно без запаса кислорода в баллоне. Надеялась успеть всплыть? «На что. Ты. Рассчитывала? Идиотка!» …Bent and broken / Left it wide open / Everything's crashing down. Standing in here frozen / Truth is showing / And I know now Nothing is as it seems. Все её набирающие силу ростки и побеги, всё, холимое и лелеемое, в один миг обратилось трухой. Всё – не то, чем кажется… Она пала жертвой собственного наваждения. К себе! Запереться на семь замков, наглухо зашторить окна, выключить телефон, накрыться одеялом с головой и задохнуться в этом коконе – от слез или нехватки кислорода. Да, она слабачка, слабачки могут себе такое позволить, всё, что угодно, позволить себе могут! Никто и не услышит. «Так и будешь стенку подпирать? Иди к себе! А может, пойти и выплюнуть ему в лицо всё, что я думаю по этому поводу?» . . «Да иди же!!!» . . Теплое дыхание обжигает кожу под мочкой уха; тихий, вкрадчивый, мягкий голос просачивается в нутро, обволакивает, парализует, погружает в состояние транса. — Ксения, Вы что, до сих пор не удалили плёнку? Почему я вижу её край?