Глава 29 // «Федотову Л.Г.»

Длинная ночь, нервные дни, И в квартире накурено, очень накурено. И дождь с утра зарядил, и вздох остался внутри. И мое сердце не выдержит, точно не выдержит… Как Ксюша пережила эту ночь, она сама не знает. Свернувшись клубком на диванчике, подобрав колени к животу, уткнувшись носом в плюшевую макушку, девушка беззвучно плакала. От медведя пахло пронесшимися годами, теплом, любовью, памятью, верой и совсем немного – деревом и травой. Горячая, соленая вода текла и падала с кончика носа прямо на свалявшуюся «шерсть», впитывалась, чтобы навсегда стать его частью, наравне с нитками, которыми та красивая женщина с фотографии штопала многочисленные «раны»; наравне со смехом и слезами ребенка, ностальгией и печалью взрослого. Сколько же человеческих эмоций эта игрушка в себя вобрала и продолжает вбирать… Сколько всего она видела и помнит. Кап-кап, никак не остановятся. Веки опухли, слиплись и наотрез отказываются открываться. В ноздри проникает еле уловимый родной запах, и ей кажется, он где-то рядом, совсем близко. «…Извините, медведя я все-таки не могу Вам отдать, погорячился. Тогда у меня совсем никого не останется». «…Подарок родителей. Был подран, бит, лишался глаза, многократно вылечен лично мной, а все хирургические вмешательства проводились моей матерью. Хочу забрать, с ним многое связано, но он мне говорит, что ни в какие Штаты не поедет». «…В детстве я с ним не только разговаривал, но и спал в обнимку. Мы хорошие друзья. Теперь он, в основном, с укором смотрит на меня своими маленькими блестящими глазками и словно бы на своем медвежьем говорит: «Юра, ты хорошо подумал?»». «…Он сказал, что хочет остаться с тобой». Отдал ей частичку себя. Его больше нет здесь. Нет. «…Я жалею о многом, но больше всего – о том, что отпустил тебя тогда». Прорываясь через возведенные за минувшие сутки, казавшиеся неприступными баррикады, осознание приходит к ней мучительно медленно, а придя, такой горечью, черной тоской и бездонным отчаянием проникает в сердце и душу, что Ксению начинают одолевать страшные мысли о том, как именно можно прекратить это истязание. Нет, конечно же, нет, она любит жизнь, несмотря ни на что, просто боль нестерпима. Просто в эти самые минуты ей кажется, что вынести это – выше сил человеческих. «…Что отпустил тебя тогда». Осознание приходит, заполняя легкие мелкой стеклянной крошкой, острой пылью, и каждый вдох отзывается колюще-режущей. Прорисовываясь недостающими линиями, обретая новые грани, всё постепенно встает на свои места. Перед мысленным взором вновь и вновь возникают, медленно сменяя друг друга, кадры, и каждый вновь воспринимается иначе, не так, как вечером, когда она, как истинная мазохистка, перебирала воспоминания, сидя на берегу реки. Всё, для неё сделанное, всё, ей сказанное; его усмешки, улыбки и желание зашторить эмоции «занавесом», спрятать себя за маской; отстраненное поведение и всё-таки – исчезновение дистанции; ненавязчивая забота, попытки оградить от бед и борьба с отцом – всё в который уже раз за единственный день обретает иной смысл, иное объяснение. Он вовсе с ней не игрался. Он не просто хорошо делал свою работу, принимая весь огонь на себя. Не просто, сопереживая, протягивал руку помощи. Она не выклянчила у него чуть-чуть любви. Ей в его глазах не показалось. В памяти – шторм в Юрином взгляде в момент, когда она, обессилев в бесплодной борьбе с самой собой, в состоянии достигшего своего пика отчаяния выдрала из сердца признание в том, что он ей не посторонний. Это было взаимно. Их отношения – не обретенное, ускользнувшее прямо из рук счастье, отобранная новая жизнь. Растраченное на глупое притворство, стремительно утёкшее песком сквозь пальцы время. Перед глазами вновь и вновь проносятся только их часы и минуты вдвоем – упущенные шансы, много, миллион и один. «Вы не одна. Нас двое». Голоса внутри звучат его голосом, Ксюша повернулась к кровати спиной, чтобы не видеть, не добивать себя снова и снова, но тело помнит каждое прикосновение, каждый поцелуй; она слышит шепот в ухо, чувствует сильные руки вокруг талии, чувствует его внутри и снаружи, а перед глазами стоит этот взгляд. У неё нет никаких сил вывозить боль в одиночку. В его объятиях было так спокойно, и стрелки стояли, а теперь вокруг пустота пустот и пробирающий до костей холод, а сердце пропустили через мясорубку. Она бы очень хотела, чтобы плюшевые медведи умели разговаривать, хотела бы услышать истории о его жизни вместо утешающей колыбельной; хотела бы, чтобы её убаюкали. Чшшш… Плюшевые медведи не разговаривают: они покорно замирают в руках, пригреваются у сердец. Они немы, но готовы слушать. Вечно. Кажется, она бредит. — Ведь мы же м-могли бы… — шепчет Ксюша в мокрое медвежье ухо. Шепот еле слышен и то и дело прерывается судорожными всхлипами, грудная клетка трясётся, непрерывно сокращаясь. — Мы же могли бы хо-хотя бы по-попробовать… Мы могли бы счастливы быть… Я… Я бы б-бросила тут всё… Я… Я бы за тобой к-куда угодно по-поехала… Если бы ты у-успел сказать… Медведь слушает и молчит, стойко снося собственные муки: его заливает солеными ручьями, если бы у него были рёбра, они бы давно уже хрустнули, треснули, ничего бы от этого медведя не осталось. Но – он плюшевый и ему, кажется, не привыкать. — Что ты наделал? Что мне теперь делать? Что ей делать? Бежать, подводя отца под гильотину? Она не может, он же понимает! Три-пять лет ждать возможности развестись, приехать к нему в Штаты, найти по присланному адресу и обнаружить жену и двоих детей? «Я жалею о многом, но больше всего – о том, что отпустил тебя тогда». …Отпустил тебя тогда… …Жалею… …Отпустил… Тогда… …О многом, но больше всего… ...Отпустил... Почти двое суток без сна – и всё-таки организм сдаётся, мозг сдаётся, сердце сдаётся, сдаётся душа. Темнота.

***

Ксюшу разбудил яростный стук в дверь. Тело ломило от долгого нахождения в застывшей, скрюченной позе, виски сдавливало в сжимающихся тисках. Настолько паршиво девушке еще в этой жизни, кажется, не было никогда. Словно бы кто-то душу из её тела высосал, забрав всё, что имеет смысл, лишив всех до одной эмоций, оставив лишь пустую оболочку. Телефон валялся на полу, а медведь так и провел ночь под сердцем. «Какое сегодня число? Тридцать первое? Первое? Кто ломится? Зачем? Я что, проспала собственную свадьбу? В чем дело? Вроде бы всё еще тридцатое…» Издав сдавленный стон, девушка скатилась с дивана и поплелась открывать. Ей было абсолютно все равно, кто там, за дверью, находится. Какая разница, кто? Не он. — Дочь! Ты что творишь? Ты меня в могилу решила свести? Разъяренный, бледный отец стоял на пороге, поджав губы и сверля её испепеляющим взглядом. «О нет… Пап, только не ты… Уйди… Не трогайте меня… Никто!» — Па, в чем дело? — тяжело вздохнула Ксения, пытаясь найти в себе силы и изобразить на лице хоть какие-то эмоции. — Я же предупредила тебя… Что? — Смотать удочки в пять утра? Я пока глаза продрал, тебя уже и след простыл! — начал выговаривать отец, одновременно потуже затягивая пояс на халате. — Ну, думаю, ладно, опять за старое, но телефон-то хоть можно было включить по возвращении? — Я включила… «Включила же, прочла…» — Да!? А почему тогда я всё утро звоню, а мне говорят, что ты вне зоны действия сети? Какого лешего!? Пропусти-ка! — бесцеремонно подвинув дочь, он прошел в люкс и замер, оторопел, в изумлении взирая на устроенный в комнате погром, валяющийся торшер, перевернутую кровать, хаос на столике, таблетки, наличку, одежду, белье, плед и медведя на диване и смартфон подле. — Это что еще за Апокалипсис? Ксюша!? Потрудись объяснить! «Не хочу… Не буду я тебе ничего объяснять. Оставь меня в покое…» — Это…? Неважно, — нахмурившись, Ксения отвернулась к окну. Ей было не по себе от его пристального, сканирующего взгляда в самое нутро; она зареклась еще кого-то туда пускать, — «Нет, больше никогда…». — Я в порядке, видишь? Жива, здорова, не надо было так переживать. — Дочь! Ты себя в зеркало видела? Опять полночи пьянствовала? Что это, — выразительным жестом папа обвел рукой помещение, — такое? Отвечай! — Папа… — она не знала, куда деть глаза, как объяснить ему так, чтобы он поверил и отстал уже от неё, наконец! Язык не поворачивался соврать, голова наотрез отказывалась работать, кроме крика: «Уйди!» в черепной коробке не было ничего. Ни одной убедительной легенды придумать не получалось… Что она может сказать? Ничего не может. И не хочет. Пусть уйдёт… Отец сложил руки на груди и свысока взглянул на приемную свою кровинушку. На его лице постепенно проявлялось разочарование – очевидно, своим непутёвым дитём. Убедившись, что она не собирается комментировать хаос, в котором как минимум провела ночь, папа не выдержал: — Что, кот из дома – мыши в пляс? Стоило Юрцу за порог, как ты во все тяжкие? И нескольких дней для приличия не выдержала? Не думал я, что ты у меня настолько безнадёжна… Думал, добился он чего-то, хоть какой-то просвет есть! Кап. Это последняя капля в переполненную соленой водой чашу её терпения. Добивающее ножевое, контрольный выстрел в сердце уже лежащего на земле человека. Полноводная когда-то река обмелела, иссохла, на её месте теперь – испещрённая трещинами, обезвоженная земля, пески и пыль. Лишь бы дышать продолжать. Ей уже плевать, что он о ней думает. Да, она безнадежна! Она безнадежно несчастна, безнадежно влюблена и находится в безнадежном положении. В душе черным-черно, ей ничего от этой жизни не надо, она ничего не просит, кроме возможности самостоятельно ей распоряжаться! Ей не нужен отель, она не хочет ничего никому доказывать, пусть он считает её непутёвой, жалкой, пусть он поставит на ней крест. Всё! Всё, через что ей сейчас приходится проходить – всё ради него! Их семьи! Он не имеет ни малейшего представления о том, что у неё внутри – кратер! Что там всё выжжено, нет ничего живого! Зачем он вспоминает врача? — Дочь… В чем дело? Ну ты чего? — притихнув, отец озадаченно уставился на Ксению – сжавшуюся, склонившую голову, прячущую от него лицо за каскадом упавших волос. — Не безнадежная ты! Ляпнул сгоряча… Ксюша! Слезы вновь катятся. Да сколько их там? Откуда в ней их столько? Ноги не держат, и она падает на диван, чувствуя на себе растерянный отцовский взгляд. Хочется исчезнуть, спрятаться от него под пледом, уткнуться носом в спинку, объявить всему миру бойкот! Она ощущает себя маленькой девочкой, чьё горе взрослые никогда не поймут. Никогда! Пусть он уйдет. Не нужно на неё так жалостливо смотреть! Она сыта этой жалостью по горло! — Дочь, да не слушай ты дурака старого! Я в тебя верю, справишься ты с этим отелем… Мы с Санычем вам поможем, не боись! — Мне не нужен этот отель… — слова сами слетают с языка, еле слышные, но папа действительно не глухой, хотя иногда очень умело им притворяется. — Мне ничего от тебя не нужно, — «Ты не всесилен…». — Оставьте вы меня все в покое, умоляю! Не может больше смотреть на него! Не может больше делать вид, что всё будет чикипибарум. Уронив лицо в ладони, жмурится в них, вдыхает и выдыхает. Пусть он уйдет! «Уходи!!!» — Дочь… — отец тяжело приземлился рядом и не понимает теперь, что с ней делать; руки очерчивают фигуры вокруг её плеч, словно в размышлении, обнять или воспитать. С тактильным взаимодействием в их семье всегда все было довольно плохо, объятия случаются здесь по праздникам и на Новый год. Но всё же он сдается: аккуратно прижимает к себе, ладонь осторожно хлопает по спине. — Что за новости такие? Что стряслось? Ксюша мотает головой с таким остервенением, словно пытается вытрясти из неё сейчас всю дурь и всю память. От папы пахнет Fahrenheit, он всю жизнь «носит» этот парфюм, это запах из её детства, счастливого отчасти – своей беззаботностью. Она хочет назад, туда, в мир, в котором ощущение отчаяния и всепоглощающей пустоты были ей еще не знакомы. — Эх, жаль, Юрца нет, сейчас бы он мне тут пригодился, — отец произнёс эту фразу задумчиво, скорее, разговаривая сам с собой, но второе за несколько минут упоминание его имени – Это. Уже. Слишком! Плечи в слабом, тактичном кольце его рук начинают трястись со страшной силой, кислород больше не поступает в легкие, застревая в горле. Внутри детонирует, и всё – поток рыданий уже не остановить. Она пыталась держаться! Честное слово... Пыталась... Хватит! «Его нет! Нет здесь! Хватит!» — П-папа… — Стой, погоди-ка… Каким именно образом этот поживший жизнь мужчина умудрился сложить факты в своей голове, сложно сказать: то ли обморок её вспомнил; то ли соотнёс день увольнения своего врача с исчезновением дочки из отеля с восходом солнца, с бедламом в её люксе и внешним видом; то ли реакция её на это имя настолько красноречива, а может всё вместе, но то, в чем наотрез отказывалась признаваться она, он озвучил сам. — Погоди. Дочь… Ты что, влюбилась, что ли? В папиных скупых, осторожных объятиях хорошо чувствуется, как в ожидании ответа он замер, затаил дыхание. Оба они замерли и не дышат. У неё нет сил врать и отпираться, отнекиваться, всё отрицать – она все их потратила в беспощадной борьбе с самой собой. Зачем вообще лгать, для чего? Зачем отрекаться от собственных чувств, обесценивая их? Зачем притворяться, что сердце бьется, когда на самом деле уже больше суток, как нет? Подтвердить его догадку кивком? Кажется, её тело, её молчание уже сделали это вместо неё. Так они и сидят некоторое время – не двигаясь. Ксюша чувствует, как мгновенно напряглись все до одной его мышцы, и отчаянно жмурится ему в плечо в ожидании приговора. Папа, наконец, отмирает: вздыхает – тяжело и протяжно: — А я думал всё, что случилось? Как так – раз, и сказочке конец? А тут вон оно что, оказывается: ты просто во врача влюбилась. Отстранившись, встает с дивана и подходит к окну, задумчиво разглядывая пейзаж. Сквозь мокрые ресницы девушка следит за ним неотрывно. Подобрала к подбородку колени, вцепилась пальцами в плед, и по интонациям безошибочно считывает его настроение: никаких восторгов по этому поводу он, разумеется, не испытывает. Кричать не будет, но и поддержки она у него не найдет. Как, впрочем, и всегда… Отец долго молчал: может быть, слова подбирал, может быть, себя успокаивал, может быть, вообще о своём думал. А когда заговорил, в голосе его уже не звучало ровным счетом никаких лишних эмоций и интонаций. — Ты еще молодая совсем, дочь, и дури в тебе пока еще много. Детства много. Ты сто раз пожалеешь потом, если крепким отношениям трехлетним, проверенному человеку предпочтешь вот такое непонятно что, чему и месяца нет. И, причем, не факт, что получилось бы у вас что-то, — обернувшись, папа внимательно посмотрел на неё. — Было? «Я хочу сама выбирать!!!» Прикрыв глаза, Ксюша отрицательно замотала головой. С открытыми бы лгать ему не смогла. Нет никаких сил говорить, и она молчит, в ужасе ожидая, что же еще он ей скажет. Вся сжавшись в ожидании очередного удара. — Тем лучше. Это просто какое-то наваждение у тебя, дочь, голову он тебе задурил своим вниманием, да и всё. Вот тебе любовь и мерещится. Но, как говорится, с глаз долой – на завтра и не вспомнишь. «Господи… На что я вообще могла надеяться…? На какое понимание!?» — Папа… Это не так… — тихо возразила девушка, хотя голоса внутри просто вопили от захлестнувшего её вдруг возмущения! — «Как ты можешь лучше меня знать!?» — Я не хочу об этом говорить, ты всё равно не поймешь. Не задурил, мне не мерещится. Никакое это не наваждение! — Дочь, послушай, что тебе папа говорит. Знаешь, сколько раз в своей жизни я вот так влюблялся? Ветер в голове гулял. Думал, теперь-то уж точно навсегда, а неделя проходила – и всё, как обрубало, — он замолчал задумчиво, и надолго замолчал, пристально её разглядывая. Под этим тяжелым взглядом Ксюша чувствовала себя страшно провинившимся ребенком, внушившим себе какую-то чушь, ерунду, черт знает что, и доставляющим этой блажью головную боль своим родным. Вот только разве можно за чувства винить? Она что, нарочно? Она специально!? Прикрыв глаза, скрестив на груди руки, стиснув зубы, девушка пыталась отгородиться от отчима и от мира. Закрылась в своем коконе. Хватит душу ей драть! Она не станет ничего доказывать, объяснять ему, что за апокалипсис прямо сейчас происходит у неё внутри – это ведь бесполезно. Она наткнулась на глухую стену, какой смысл? В её жизни лишь два человека – а теперь лишь один, Юлька, – в состоянии её понять. Второго у неё отобрали. Второй отказался от неё сразу, в первый же день. Но – он понимал её, как, кажется, никто и никогда. Отказался, хотя это было взаимно... Ранение смертельно. — Ты вообще пораньше влюбиться-то не могла!? — неожиданно взорвался папа, теряя вдруг контроль над собственными эмоциями. — Мы с Санычем уже на сделку вышли! Что прикажешь теперь с этим делать? По миру решила нас пустить!? «Неужели тебя и правда только это волнует…?» — Всё будет, не переживай, — отозвалась она глухо. — Ничего нам не грозит… А теперь – уходи, пожалуйста, па. Оставь меня одну. Я тебя прошу... Просто уходи. Отец бросил на неё смурной взгляд. Он был удивлен её выпадом, неожиданно неприятно удивлён – и его замешательство можно понять. Всякое между ними бывало, но на памяти Ксюши, прогоняет она его впервые, впервые прямо говорит, что не хочет видеть и слышать. В ней не осталось ничего, совсем, не осталось сочувствия и эмпатии, сегодня в ней нет ни грамма дочерней любви, пусто там. Если её чувства никого не интересуют, если никому нет дела до её до основания разрушенного мира, почему она должна думать о том, как бы кого не задеть? Сегодня ей всё равно. Уже всё – равно. «Уходи…» Болезненно поморщившись, папа таки прошествовал в сторону двери. Ксения уткнулась носом в колени и вновь прикрыла глаза в терпеливом ожидании момента, когда снова сможет остаться наедине с собой; его тяжелый взгляд чувствовался шкурой. Спустя полминуты вязкого молчания до ушей девушки донеслось: — Смотри у меня! — предостережение от непонятно чего. Как не доверял, так и не доверяет. «Смотрю…» Дверь, наконец, хлопнула. Ксюша клянется сама себе, что больше её никому не откроет. Три коротких с паузой между вторым и третьим стучат прямо внутри черепной коробки. Она сходит с ума.

***

«Собственного ребёнка Вы бы мечтой шантажировать не стали и на эшафот бы не повели». Прав был Юрец! Всё-таки прав, черт бы его побрал, такого умного!!! Разъяренный Лев который час наматывал круги по собственному люксу. Ирина опять ускакала в город, даже посоветоваться не с кем! Не собирается он ни с кем советоваться! Что тут вообще обсуждать!? До свадьбы два дня, а её непутевая дочь такие фокусы устраивает! Сюрприз так сюрприз, нечего сказать! Всем сюрпризам сюрприз! И главное, что ему с этим всем теперь делать? С ней что ему делать!? С Санычем? Да и хрен бы с ним – с самим проектом! Ну не обогатится, не станет властелином мира, и ладно – жаль, такая возможность сорвать куш под угрозой, но всех денег все равно ведь не заработаешь, обойдется без строчки в списке Forbes. Но процессы-то все уже давно запущены, бабки вложены, куча бабок, всё, что есть! И соскакивать сейчас, терять партнера, терять всё, разоряться на издержках – это же уму не постижимо! Это же всё, пиши «пропало», это катастрофа, он останется с голой задницей и хорошо, если вообще живой! «Думаю, Вам не стоило торопиться, Лев Глебович. До свадьбы еще неделя, ветер может измениться». Какой прозорливый, смотри-ка! «Вам стоило сначала поговорить с дочерью…» Это сейчас Федотов освоился, заматерел и стал стараться вести свой бизнес чисто, хотя, чего греха таить, бывает, иногда приходится обращаться к старым методам. А по молодости он себя в бандитских кругах как рыба в воде чувствовал! Знает он, чего от Саныча можно ждать, пойди что не так! Навёл уже справки – и давно. С таким партнером, как он, никогда ни с чем в этой жизни проблем не будет, просто не подводи, играй по правилам; но поди попробуй кинь его – и можешь выбирать дерево для саркофага, готовиться к отправке в последний путь! Хотя какой саркофаг? И тела не найдут! А эта дурында что натворила? Взяла – и влюбилась! И в кого? Во врача! Самого обычного! Который еще и ласты в Штаты намылил! Уже завтра его в стране не будет – ищи его, свищи, вспоминай, как звали! Каким местом думала вообще, не понятно! А сам он, Лев Глебович Федотов 1957 г.р., чем думал, нанимая на позицию молодого, недурственно сложенного, неглупого парня и вверяя ему в руки свою дочь? Приставляя его к ней «нянькой» на месяц? На что рассчитывал? «Чем ты думал, старый хрен!?» Да ему и в голову не могло прийти подобное! У неё же Ванька её этот был – казалось, устаканившиеся, крепкие отношения, любовь-морковь, свадьба на носу. Куда влюбиться!? «Ксения Ивана не любит… Иван подавляет в ней жизнь. Смею предположить, что изменяет. Я прошу Вас, подумайте еще раз, на что Вы её подписали». Сорвёт дочь свою свадьбу – как пить дать сорвёт! Он что, её не знает? Прекрасно знает… Она себе если что в голову втемяшит – всё, в лепешку расшибется, но сделает по-своему! А ему что потом делать? Как перед Санычем выкручиваться? На коленях ползать, слезно умоляя дать пожить еще? «Она Вам этого никогда не скажет, потому что прекрасно понимает, чем Вам это грозит. Интересно получается, да? Ваша приёмная дочь о Вас думает, а Вы о ней – нет. Кто тут кому дороже родного, даже не вопрос» А может, и прав врач был, может, и понимает… Говорит же сама, что свадьба будет – может, и не сорвёт... Ну не сбежит же она, в самом деле… Куда ей бежать? Дай-то Бог ума хватит! Может, Лёню к двери приставить ­сторожить – так, на всякий случай? «Кукухой ты поехал, Глебыч, с проектом этим. Это дочь твоя единственная! Окстись!» Невозможно успокоиться! Руки трясутся… Это ж надо – влюбилась! И ведь видно же всё – и впрямь. Сама на себя не похожа, в гроб краше кладут! Сипит, глаз не видно, трясется, истерика за истерикой, успевай откачивать. Выгнала вон родного отца! Ну, почти родного… Вон – даже отель ей уже не нужен, значит, дело действительно труба. А Юрец – хорош тоже, нечего сказать! Задурил ей башку её пустую! Слово ведь дал, что и пальцем не тронет! Пообещал! А сам втихорушку мозги обрабатывал! Пригрел на груди удава! Это что же надо было делать, чтобы его кровинушку своенравную, дочурку его, которая к себе на километр посторонних не подпускает, вот так вот? Что надо было ей в уши лить? Нанял на свою голову!!! И скатертью дорожка! Пострадает и забудет! «Шкуру свою спасаешь…» Не было у них ничего, говорит… Ну-ну! Может, и правда, а может, и обманула. Это, в любом случае, не проверить – не к стенке же ее припирать… Было, наверное… Уж больно близко к сердцу принимает его отъезд. Или не было... Это – катастрофа… Кара небесная за все его грехи его всё-таки настигла! Сердце уже болит, а врача-то нет… Не хватало еще окочуриться перед самой свадьбой! . . . Вспомни лучик – вот и солнце… 13:13 От кого: Юрец: Пин-код: 6132 13:15 Кому: Юрец: Это еще что? 13:16 От кого: Юрец: Пин от карты. Найдёте в медкабинете. В случае с врачом Лев хотел бы выразиться другими словами, вовсе не с лучиком его сравнить, но сделать этого не позволяли уколы совести: как-никак, здоровье он обоим неплохо за этот месяц поправил, да и, похоже, прав был насчет Ксюши-то – уж по крайней мере, в том, что к жениху своему она остыла, что не любит его больше. Остальное пока не известно. Владельца отеля разрывали противоречивые эмоции: неприятие к человеку, ставшему причиной всех бед семьи Федотовых на настоящий момент, в сочетании с признанием его правоты. Просто-таки адский замес! Юрца хотелось найти и в порошок стереть, исполнить-таки свою угрозу – он же врача с самого начала предупреждал! Хотелось сесть и еще раз хорошенько обдумать всё, что умник этот ему по поводу дочери говорил. И черт ведь знает, было или не было у них… Как тут понять? Может, было, а может и нет… Мысли метались в голове Льва, перекрикивая друг друга. Собрать их в кучку, самому собраться уже несколько часов, как не получалось. Вот и сейчас… «Найду и закопаю! До чего девочку мою довёл! …Что за пин-код? Какая еще карта? Что он опять задумал?» . . . Спустя двадцать минут растерянный, расстроенный Лев стоял в идеально чистом и абсолютно пустом медкабинете над рабочим местом бывшего семейного врача и в состоянии крайней задумчивости по пятому кругу перечитывал прикрепленную к куску пластика записку. «Взять не могу, причины личные. Можете считать это компенсацией за моральный ущерб, причиненный Вам моей ложью о состоянии Вашего здоровья. С Вашим здоровьем на данный момент всё в полном порядке. Пин-код пришлю сообщением». И опять, и снова... Федотов снова в ступоре – не в меньшем, чем после дочкиных фокусов. Сложно сказать, что шокирует больше. Тот факт, что Юрец, которого Веня ему месяц назад отрекомендовал, как «первоклассного специалиста, порядочного, принципиального до тошноты человека», навешал ему лапши на уши, заставив сильно понервничать за свое здоровье; или тот факт, что он отказался от, в общем-то, честным трудом заработанных денег. «С безупречной репутацией», – звучит в готовой взорваться голове звонкий веселый тенор Вениамина Ильича Тихонова, главврача. «Причины личные», — сухо сообщает записка холодным голосом Юрия Сергеевича Симонова, терапевта. Какой-то бред же, ну! Лев не понимает ничего! Он же помнит, как упрямца этого уговаривал, не нужно ему это было всё! Только обещание кругленького вознаграждения смогло Юрца переубедить, заставить его поменять первоначальные планы. Ради денег он и согласился. И теперь, потратив месяц своей жизни на эту работу, оставляет карту на столе? Какие еще такие причины у него могут быть? Совесть заела? Считает, что не выполнил поставленных задач? Ну так всё равно отработал же, как полагается ­– «от» и «до»! Что ж не взять-то? Черт знает, что! Эти двое сегодня с ума его сведут! 13:43 Кому: Юрец: Не понял! Это что ещё за номер? Запечатанный желтый конверт, на котором размашисто выведено: «Федотову Л.Г.», после выкинутого с картой фокуса владельца пугает. Он сразу обратил внимание на подпись, но вскрывать не торопился – медлил. Страх одолел, взял за... За горло. Повертев его в руках туда-сюда, Лев интуитивно принял решение, что это читать будет у себя. Только коньячку хряпнет для храбрости – пару рюмок – и… А может, выбросить от греха подальше? 13:47 От кого: Юрец: Всё, что мне было Вам сказать, я уже сказал. Добавить к этому мне больше нечего. Процветайте.

***

Уважаемый Лев Глебович, Нам с Вами так и не удалось найти общий язык в единственном вопросе, имеющем, на самом деле, первостепенное значение. Мы расстались на плохой ноте, диалога не вышло. Тем не менее, я надеюсь, сейчас, когда Вы больше не чувствуете угрозы непосредственного давления, Вы проявите терпение и прочтете это письмо до конца, не выбросите его в урну на полпути, а затем проявите и толику чуткости по отношению к своим родным. Речь, как Вы, наверное, уже догадываетесь, снова пойдет о Ксении. Точнее, о её состоянии. Несколько недель назад я обещал Вам разложить по пунктам всё, что с ней происходит. Пожалуйста, отнеситесь к этому внимательно, иначе Вы рискуете потерять свою дочь. В прямом смысле. Вам неприятно будет об этом узнать, но Ксения успела сделать осознанный выбор касаемо своего замужества, но не успела его озвучить. Предполагаю, что если бы Вы не объявили о заключении сделки с отцом Ивана, она бы разорвала отношения со своим женихом в тот же день. Но Вы её опередили. Ваша дочь и впрямь была очень близка к этому шагу. Не вините её за долгие размышления: порой людям очень сложно разобраться в том, чего же они в действительности хотят от жизни. В её отношениях с Иваном к моменту нашего с Вами знакомства уже произошел серьезный разлад. Я имел возможность видеть и её отторжение ко всему, что так или иначе связано с подготовкой к собственной свадьбе, и тусклый взгляд в минуты примерки платья, и какие-то моменты их общения, говорил с близкими ей людьми – всё указывает на одно. Её избранник относится к породе абъюзеров: лепит Вашу дочь под себя, уничтожает в ней чувство собственного достоинства, обесценивает её эмоции и желания, ставит под сомнение её слова, игнорирует мнения, манипулирует её состояниями. Он явно с успехом тешит свое мужское эго на стороне, но ему неизменно удается выбираться сухим из воды. Ваша же дочь доверчива к родным ей людям, считает себя не в праве предъявлять бездоказательные обвинения и мучается от этого, раз за разом убеждая себя в том, что у неё паранойя. На третий день моей здесь работы мне довелось встретить Ивана у бара с утра пораньше: он приехал нетрезвым прямо из клуба, чтобы отвезти Ксению в клинику на своей машине. Пришлось указать ему на следы помады на шее и алкоголь в крови. В день Вашего рождения Ваша дочь плакала в своем номере, потому что внезапно учуяла чужой женский парфюм от своего жениха; получасом ранее я наблюдал за его довольно странным для человека с парой поведением в лобби. Вы можете не верить мне на слово, это всего лишь слово, однако, случаи не единичны, и не я один о них знаю. Она находится в состоянии вечного стресса – совсем не безосновательно. Уверенности в жизненном выборе на момент начала нашей с ней работы в Ксении действительно не было. Нежелание рисковать длительными отношениями, статус замужней девушки, данное Ивану обещание, стремление к мечте и Ваши с Александром Петровичем планы говорили в пользу свадьбы, внутреннее же состояние – против. Она долго металась, выбирая между чувством и долгом, и всё-таки определилась. Но Вы оказались на один шаг впереди. И теперь она понимает всю безвыходность своего и Вашего положения, об этом я Вам также говорил, пытался сказать. Думаю, переживать о том, что свадьба может сорваться, поводов у Вас нет. Она Вас любит и ценит, дорожит Вами, и никогда не поставит собственные интересы и желания выше Ваших. Именно Ваших ожиданий Ксения очень боится не оправдать. Пытается доказать Вам, что чего-то стоит, прикладывает усилия и не находит в Вас не то, что должного отклика – сталкивается с равнодушием. Порой Вы напоминаете мне родителя, который взгреет за «тройку», а «пятерку» не заметит. Чего стоит одна Ваша холодная реакция на успешное урегулирование ею ситуации с Региной Марковной после того, как гость подавился рыбной костью. Она блестяще справилась и не удостоилась от Вас даже скупой похвалы. Не говоря уже о бесконечной критике в её адрес – Вам кажется, это не стоящие внимания мелочи, однако, подумайте, насколько это её задевает. Отсюда проистекает следующая проблема – её гнетет чувство собственной бесполезности и нереализованности. Вы не даете ей возможности как-то проявить себя, попробовать свои силы здесь и сейчас, скупитесь на заслуженную похвалу; ставите под сомнение её организаторские качества, будущее её отеля и способность им управлять. Шантажируете им, требуя послушания. Всё вышеупомянутое происходило в моем присутствии, на моих глазах. Наше знакомство Вы начали с требования слушаться меня, пообещав ей, что в противном случае про отель она может забыть. Она мужественно взялась за эту сложную организаторскую мутоту – подготовку свадебного торжества, Вы же в ответ предъявили ей опасения, что упадете в грязь лицом перед семьей жениха и гостями. Перечислять можно бесконечно, чернила в ручке кончатся. Подумайте об этом, Лев Глебович, заклинаю Вас! Вы требуете от неё непомерно много, не предлагая взамен ничего из того, что действительно для неё важно. Следующий пункт касается ее проблем с едой, о которых Вы сообщили мне еще в первую нашу встречу. Простые истины заключаются в том, что едой люди заедают стресс. Есть и более сложные взаимосвязи. Булимию связывают с чувством одиночества, которое одолевает человека. Это страшное состояние. Ваша дочь не стала исключением. Она чувствует себя непонятой и потому одинокой, боится одинокой остаться. Она ощущает себя, повторюсь, бесполезной этому миру, Вам – в том числе, Вашими стараниями. И накидывается на еду, пытаясь ею компенсировать, получить от процесса хоть какие-то положительные эмоции. Затем испытывает чувство вины и пытается от съеденного избавиться. Круг замыкается. Дайте своему ребенку больше внимания, больше отцовской любви, прислушивайтесь к ней, чувствуйте её – и проблема должна уйти. Я прошу от Вас не так уж и много, Вам это не будет стоить ровным счетом ничего, а ей станет значительно легче дышать и жить. Не пытайтесь откупиться от нее деньгами, отелем, чем бы то не было – она же живой человек, всё понимает, всё чувствует! За месяц в её состоянии и её отношениях с едой произошли существенные улучшения. И дело здесь не столько в подходе к питанию, сколько в том, что на какое-то время она перестала ощущать собственное одиночество: рядом с ней постоянно находился человек, думаю, на каком-то подсознательном уровне она считывала неравнодушие к её проблемам. То же самое касается и её отношений с алкоголем и травой. Корень здесь – один. В Ваших силах Вашего ребенка спасти. Если Вы не можете дать ей свободу, дайте ей хотя бы свою любовь в качестве компенсации за причиненные страдания. Насколько я могу судить, в её отношениях с матерью также последнее (или длительное) время далеко не всё гладко, она ощущает себя брошенной, преданной самым близким. Чего Вы хотите от человека, чувствующего безразличие со стороны собственных родителей, Лев Глебович? Ответьте на этот вопрос сами себе! В Ксении живут комплексы – и живут в ней совершенно неоправданно. Вместо того, чтобы говорить ей о мифической прибавке в весе на пять килограмм (её вес – 56,5 кг, да будет Вам известно – по нижней границе нормы!), скажите, что ей идет это платье. Вместо того, чтобы на пустом месте критиковать организаторские способности, похвалите за смелость, с которой она в одиночку берется за для кого-то неподъемные вещи. И потребуйте от своей управляющей соблюдения субординации. В отношении Ксении Маргарита забывается и забывается регулярно. Ксения – чуткая, ранимая, добрая, запутавшаяся девушка, вынужденная закрываться от мира, который к ней не справедлив, которому эта доброта и чуткость оказалась не нужна. Потерявшая к нему доверие. В Вашей дочери тонна достоинств, не замеченных, намеренно или ненамеренно игнорируемых близкими людьми, принимаемых ими, как должное. У неё, опять же, если Вам вдруг интересно, ярко выраженный талант к фотографии, я видел её работы собственными глазами. В ней много жизни, которую окружение пытается подавить и, надо сказать, успешно с этим справляется. В первую очередь я говорю об Иване и о Вас, Лев Глебович. Я видел в ней жизнь, свет, но если Вы продолжите в том же духе, что и сейчас, огонь погаснет. Давайте начистоту – там уже тлеющие угли вместо огня. Я прошу Вас не лить сверху ведро воды. Я надеюсь донести до Вас одно. Она не счастлива в этой жизни сейчас и не будет счастлива с этим человеком в замужестве. Остро желая не подвести Вас, боясь за Вас, она убивает себя. Я сделал всё, на что был способен и что мог себе позволить, но спасти Вашу дочь может только свобода, отцовское прощение, любовь и понимание; возможность заняться делом, попробовать свои силы в самостоятельном полете. Решать Вам. Жить с Вашим решением – ей. P.S. Простите мне мою ложь касательно состояния Вашего здоровья. Мне нужны были эти несколько дней, чтобы как-то её поддержать. P.P.S. Если вдруг Вы сейчас чувствуете себя плохо – таблетка в конверте. Под язык. Ю.С.

***

Лев и впрямь чувствует себя плохо – гораздо, гораздо хуже, чем утром, после непростого разговора с Ксюшей. Измятые дрожащими пальцами, исписанные уборным текстом листы летят на журнальный столик. Таблетка, заботливой рукой вложенная в конверт, оказывается очень кстати, но судя по всему, Федотова не спасет. Его уже ничто не спасет. Осознание, другая реальность лупят кувалдой по голове со всей дури, с размаха. Лев чувствует себя загнанным в угол, не хочет признавать правоту в каждой строчке, безжалостную правду, выплюнутую ему в лицо без предупреждения; не хочет признавать, что настоящую жизнь своей дочери он не видел потому, что ему так было сподручнее. Отказывается поднять голову и посмотреть прямо в глаза своей совести. «Уходи, пожалуйста, па. Оставь меня одну. Я тебя прошу... Просто уходи». «Вы рискуете потерять свою дочь. В прямом смысле». Лев не хочет признавать, но слова врача грозят оказаться пророческими, обернуться его новой реальностью. Не хочет признавать, но за единственный месяц врач этот понял про его Ксюшу больше, чем он сам – за всю жизнь. Потому что дал себе труд вглядеться и разглядеть. Лев не хочет признавать собственную слепоту и глухоту, признавать в себе плохого родителя. Херовый из него родитель! Но ведь после очередной стычки с Юрцом он всё-таки что-то предпринял… Скорее, правда, для очистки совести, однако… Сделал звоночек… Телефон кажется очень тяжелым во внезапно ослабевшей руке: прямо сейчас вместе с невыносимым жжением в грудной клетке Федотов ощущает непреодолимое желание в срочном порядке выяснить, что там по его запросу. Удалось ли что-то собрать? Слишком мало времени он человеку своему дал, но может, хоть какой-то результат всё же есть? Во что он собственную дочь своими руками загнал, до чего довел? Голос не слушается своего владельца: — Алё… Витёк… Есть уже что? …Найти что-то за эти пять дней удалось, спрашиваю? …Нет, не ждет до завтра! ...Да плевать, присылай, что есть! . . . Не взял Юрец деньги. «Причины личные». Лев отказывается признавать, что чувства её дочери могли быть взаимны. Что человек рядом с ней в подмётки не годится написавшему эти строчки.

***

16:41 От кого: Ваня: Не хочешь передо мной извиниться? 16:45 Кому: Ваня: Не хоч| 16:46 Кому: Ваня: Я думала, ты достаточно взрослый человек, чтобы не обижаться на правду. 16:47 От кого: Ваня: То есть, ты считаешь, что была права? 16:50 Кому: Ваня: Я всего лишь высказала тебе свою позицию по некоторым вопросам касаемо свадьбы. По-моему, это ты должен извиняться, что отказываешься её принять, что тебе на мое мнение до фонаря. Я ошибаюсь? 16:51 От кого: Ваня: Перестань переворачивать всё с ног на голову! 16:53 Кому: Ваня: Хорошо, если тебе от меня только извинения нужны, извини. Поступай, как считаешь нужным. 16:54 От кого: Ваня: Я всё еще задет. Завтра приеду и поговорим нормально, всё обсудим, успеем отрепетировать танец. Сегодня у меня мальчишник, не могу. 16:57 Кому: Ваня: Завтра у меня весь день с раннего утра расписан, предсвадебные хлопоты. Так что встретимся мы уже у алтаря. Ничего страшного, сымпровизируем. . . Ничего у Ксюши не расписано. Планов – ноль. Она просто не желает его видеть. Никого не желает больше видеть, слушать сотрясания воздуха вокруг себя, давать себя касаться. Стены давят, сжимаются вокруг неё, грозя расплющить; минуты летят, завтра – день, после которого ей уже станет всё не страшно, после которого ей станет абсолютно всё равно. Как его пережить, она не знает. Эти, последние, сутки пронесутся мгновением, как пронеслись в один миг их 28 дней рядом. Еще 25 часов 43 минуты, и… Дышать...

***

Пять коробок вещей сданы транспортной компании, машина сдана в Trade In, сердце сдано в утиль. Чисто номинально оно всё еще бьется, качает кровь, не без усилия поддерживает в теле жизнь. Голова работает, органы выполняют свои функции, ноги идут, руки делают, легкие вбирают кислород и выталкивают углекислый газ, уши воспринимают звуки окружающего мира, глаза на него равнодушно смотрят. Он умер. Оболочка осталась. Юра не знает, когда восстановится сон и восстановится ли он вообще. Прошлая ночь – какими-то урывками по двадцать-тридцать минут, с изматывающими выныриваниями в реальность. Глаза закрыты, но ты никак не провалишься в небытие, блуждаешь во мраке в пограничном состоянии: мозг измучен, но отказывается замедляться, то и дело рисуя перед мысленным взором картинки, засыпая вопросами. Всю ночь сквозь туман прислушиваешься: вдруг сообщением тренькнет телефон? Напряженно внимаешь полной, оглушающей, уничтожающей в тебе всё живое тишине. Что она делает? О чем думает? В каком находится состоянии? Увидит ли он её когда-нибудь вновь? Захочет ли она вообще когда-нибудь его видеть? Захочет ли понять мотивы, подтолкнувшие его к обману? Поверит ли когда-нибудь, что он с ней не игрался? Что он не жалеет? Что она ему нужна? Хоть малейший, самый ничтожный шанс ему эта жизнь оставила, или он действительно профакапил их все? Миллионы штурмующих голову, пробивающихся сквозь дрёму вопросов – и все, как водится, без ответов. Следом за безжалостной ночью – разбитое утро, а день, словно в тусклом, душном мареве. Кажется, его лимит на чувства исчерпан, потрачен – всё. Game over. Нутро выкачали до дна, оставив лишь вакуум, истощенная душа ушла в отказ и застыла, а может – и нет там уже никакой души, покинула бесполезное тело; сердце категорически, наотрез отказывается пропускать через себя новые порции боли – ресурса в нём осталось лишь на поддержание жизненных функций, и против дальнейших измывательств над собой оно просто-напросто восстает. Хватит ему, хватит на одного человека... Жило бы в Юре больше воли – он вышвырнул бы смартфон в окно с высоты девятого этажа, оборвав с прошлым любую связь, отказав себе в самой возможности на что-либо надеяться. Если отбросить сантименты, игнорировать ненужные эмоции и, погасив-таки животный, всепоглощающий страх, взглянуть правде в глаза, станет ясно как день – надежды нет. Он не может нащупать в себе этот рубильник и его отключить. Он как мальчик продолжает хранить глубоко в душе – в самом чёрном, пыльном, заброшенном её закутке – нелепую веру. Во что-то. Сам не понимает, во что. В какое-то мифическое, призрачное лучшее, в справедливость, в прозрение Федотова, в её прощение. Но всё указывает на обратное. В этом мире справедливости нет, Федотов останется глух к его воззваниям, а она... Она... Жила бы в нем воля – он бы вышвырнул гребаный смартфон. Воли опять не хватает, снова. Ксения всё еще – его настоящее. И её молчание говорит Юре лучше любых слов, звучит красноречивым, предельно ясным, просто-таки исчерпывающим ответом. А на что ещё он рассчитывал? Ведь с самого начала, с той самой минуты, секунды, как эта безумная мысль впервые пришла ему в голову, когда не было еще никакой сделки, он уже знал, каким он будет – её ответ. Сообщения те – сдержанны, но там, среди бездушных буковок и слов, спрятан крик души, восставшей против обречённости; крик протеста против выдвинутых обвинений, крик отчаяния. Врач чувствовал, что должен ей сказать, должен дать понять: она ему нужна, он готов вырвать её из этой жизни совсем в другую – выдрать из чужих загребущих лап, спрятать от всех за океаном, укрыть собой от невзгод, любить... И всё же ответ… Ответ он знал заранее. Она – не готова. Тогда на что он надеялся? Ждать иной реакции было… непозволительной глупостью, верхом безумия. Тогда почему он ждал? Почему он всё еще ждёт!? Каждая минута, прожитая в ожидании, прожита в Аду. . . . 19:41 От кого: Ксения: Прости

***

— Привет, дружище. Проходи, скарб свой скудный можешь прямо здесь бросать, — растерянно пробормотал Серега, оценивающим взглядом окинув небольшую дорожную сумку и скромный по своим размерам чемодан. — Такое ощущение, что ты не из страны эмигрируешь, а в суточную командировку едешь. Это что, реально всё? Протянув другу руку для вышедшего не шибко убедительным рукопожатия, Юра ответил глухо: — Мне много не нужно, — «Все, что мне нужно, остаётся здесь». — Пять коробок транспортная компания утром забрала. Документы, одежда на первое время, а там остальное доедет. Как-нибудь. Серый с нескрываемым скепсисом покосился на разувающегося врача: — Ясно. Ты в курсе, что смахиваешь на привидение, Юрец? Я тебе уже говорил. Последнее время сходство просто разительное. Юра хотел ответить что-то, открыл было рот, но передумал. Что тут скажешь? Наверное, так и есть. Он и чувствует себя не живым. Сменяющие друг друга бессонные ночи, апатия, энергии в теле ноль; отсутствие интереса к жизни, аппетита, способности к концентрации и веры в себя; моральное истощение, выжженная пустыня внутри – с чего бы ему быть на человека-то похожим? Пофиг уже, честно сказать, на кого он там смахивает. Ставьте крест. Серёга молчаливого намёка не понял или сделал вид, что не понял, продолжив гнуть свою линию: — Такое ощущение, что ты ко мне сюда из какой-нибудь больнички, из реанимации сбежал и…

«Лучше б меня тогда та «бэха» все-таки переехала.

И лучше бы наверняка…»

— Серёг, сделай одолжение, уймись, а? — устало вздохнул Юра, бросая на собеседника хмурый взгляд исподлобья. — Давай закроем тему. Нет желания её мусолить. Парень пожал плечами, не пытаясь, впрочем, напустить на себя вид, что резко перестал беспокоиться за близкого: — Как скажешь, братан. Извини. Но просто ты реально будто только от наркоза отошёл и… — Серж! — врач устремил на него страшный, угрожающий взгляд, транслируя примерно следующее: «Если ты сейчас же не заткнешься, я перестану считать тебя единственным другом. Остановись! Заклинаю! Я всё про себя знаю и без тебя!». Невыносимо! Невозможно! Довольно! Хватит! Нервы звенят, готовые вот-вот лопнуть; жизненной энергии нет; тело пребывает в таком напряжении, словно готовится к выстрелу в сердце: его еще не случилось, но через секунду случится – глаза неотрывно следят, как чужой палец прямо сейчас давит на курок. Ему уже, откровенно сказать, воскреснуть ничего не поможет. И не надо, ни к чему! Ради чего воскресать? Может, оно даже и к лучшему: сможет сосредоточиться на том, чего страстно желал какой-то жалкий месяц назад – на учебе. Посвятит жизнь карьере. Далеко не всем суждено пройти свой путь с любимым человеком. Видимо, он принадлежит к этой несчастливой когорте. В этой стране его больше ничего не держит, дело осталось за малым, а на самом-то деле за самым сложным – перевернуть страницу, подвести черту под значимым этапом своей жизни и вступить в новый. Отпустить… Отпустить не выходит и, кажется, еще долго не выйдет. Что-то внутри всё еще слабо сопротивляется, вцепилось мёртвой хваткой и не ослабляет нажим. ...Добить. Дожать. Она всё сказала, все точки расставила. Самому бы теперь еще поставить точку. Как? Что он должен сделать, чтобы уничтожить в себе это уже еле ощущаемое, но сопротивление? — Ладно-ладно, — примирительно поднял ладони вверх Серый, — сорян. Пошли заточим что-нибудь, я сейчас ужин по-быстрому сварганю.

«Нет...»

Юра отрицательно покачал головой. Третий день кусок в горло не лезет ему, мысли о еде вызывают внутренний протест и приступы тошноты – и чем дальше, тем меньше желания поддерживать в организме этом жизнь. В душе вакуум, звенящая тишина, на месте ли она вообще? Нет. Врач не может её «нащупать». Её словно выбросило из тела: он где-то здесь, а она где-то там – летает, наотрез отказываясь в этого нежильца возвращаться. Логично, черт возьми! Зачем? — Вот потому и похож на призрака-то! Не ешь, не спишь, не… — Серега запнулся под его стальным, уничтожающим взглядом. — Ну ладно-ладно, хорошо… Тогда пойдем хоть выпьем. Ничего не хочет, ни-че-го. Иссох, внутри пустота, душа не отзывается, сердце уже два часа семнадцать минут бьется ровно и отрешенно. Алкоголь не поможет, как никогда, в общем-то, по-настоящему не помогал. Пуская по венам спирт, человек ищет временного облегчения, а у него внутри – вечная мерзлота: там уже нечего «лечить», нечего спасать; заливать там нечего. Был Юра, раз – и нет никакого Юры. Хороший был парень, помянем. «Примите наши соболезнования, мы сделали всё, что было в наших силах. Он не выкарабкался». Замер, застыл, замерз. — Не, не хочу, Серый. Сейчас и так и дня без этого не обходится, так что... Боюсь сорваться окончательно. Чай у тебя найдётся? Сергей изумленно вскинул брови: на лице его появилось выражение невозможной обиды. — Чегоооо? Хочешь сказать, я тебя чаем провожать сейчас буду? — Плесни в чашку и сделай вид, что и у тебя чай. По цвету выйдет один в один, — усмехнулся Юра через силу, проходя на кухню, где чувствовал себя, как дома. Сколько воспоминаний с этой кухней и этой квартирой связано! Ещё третьеклассником сюда после уроков в гости бегал, мама Сережкина пекла такие пирожки – ум отъесть. Здесь вечно стоял запах сдобы, тепла и дома, здесь было и есть уютно и легко. Всему хорошему рано или поздно наступает конец. — Не вечер, а сплошное расстройство и разочарование, — недовольно проворчал хозяин кухни, включая чайник и всё-таки доставая бутылку виски. — Ты как знаешь, конечно же, а я за твою новую жизнь выпью!

«Было бы, за что пить…»

— Так себе повод, Серёг. . . . Чайник вскипел, и врач, пытаясь чем-то себя занять, отвлечься от мыслей, занялся заваркой: Сергей, признавая в Юре мастера, регулярно предоставлял ему на своей кухне все права. Стрелки бежали, двое просто сидели, откинувшись каждый на спинку своего стула, и смотрели друг на друга, словно не могли насмотреться, словно пытаясь записать в своей памяти всё-всё до мельчайшей черточки, задокументировать навечно все совместные истории до одной. Память подводит людей, тускнея и стираясь. Постепенно воспоминания покрываются пылью где-то в тёмном закутке черепной коробки, а со временем, не востребованные, исчезают навсегда. Юра чувствовал себя разбитым, изнурённым, ощущал невыносимую усталость, всё бремя мира на своих плечах. Но тех изматывающих сердце эмоций – их больше не было, делись куда-то. Это называется – выгорание. Он выгорел. Это – защитная реакция нервной системы, которая уже давно перегрелась, закипела и вот-вот уйдет в отказ, и тогда он – Просто. Сойдет с ума. В эти минуты врач смиренно принимал на себя вдруг резко ставший неподъемным вес, больше не желая противостоять, послушно прогибаясь под своей ношей; земля притягивала. Он обессилел, устал стоять прямо, лицом ко всем ветрам. В одиночку. Всё, чего он хотел – закрыть глаза. Забыться, выпасть из этой жизни в другую. Пережить вечер и ночь, новый день. И еще один. И еще… И снова. . . . — Не нравишься ты мне, Юрец, — прерывая долгое молчание, вновь завел Серёга заезженную пластинку. — Не таким ты должен завтра садиться в самолет. Зачем тебе эти Штаты? Счастье твое не там, — заметив, как друг нахмурился болезненно, как вновь мгновенно налился свинцом его взгляд, Серый виновато развел руками: извини, мол, нет сил молчать. — Ты сделал то, о чем думал? Сказал? — Да, — последовал лаконичный бесцветный ответ. В задумчивости взяв в руку телефон, Юра начал переставлять его с ребра на ребро. Экран загорался и снова гас, снова загорался и гас. Собеседник наблюдал за этой машинальной манипуляцией как завороженный, ожидая, видимо, еще каких-то комментариев, ведь в прошлую их встречу на кухне Юрца было буквально не остановить. Но продолжения не последовало. — А она? Сергей чуял, что каждую кроху информации из врача придётся клещами тянуть: он закрылся от мира, как когда-то уже закрывался, захлопнулся, как морская раковина, и створки её уже не разжать. Серый не терял надежды и тянул, пытаясь его встряхнуть, заставить выговориться: тогда хоть немного, но полегчает ему. Но сегодня Юра был скуп на откровения и эмоции. И вот вроде же ничего особенного, Сережа привык, скорее, как раз к такой скупости, но проблема заключалась в том, что он уже увидел друга детства другим, уже видел, каким на самом деле он может быть. Видел эффект разорвавшегося снаряда, который та девушка произвела, появившись в Юриной жизни, а сейчас имеет несчастье наблюдать страшные последствия того взрыва. За него Серёге больно, как за себя, если не больнее: с собой-то всё всегда, по крайней мере, понятно. А что сейчас внутри у Юрца, как его вновь заставить дышать, неизвестно вообще, и от этого Сержу еще херовее. Вот кому он сейчас пишет и что? 22:53 Кому: Ксения: И ты меня прости. Доставлено Прочитано — Она? — эхом переспросил врач. Пальцы с усилием надавили на боковые кнопки, отключая телефон. Перевернув аппарат экраном вниз, Юра отодвинул его на противоположный край стола. — Извинилась за неоправданные ожидания. Иначе не могло быть, Серый. Я в любом случае ни на что не имел права надеяться. Замолк ненадолго, но всё же продолжил: — Мы и расстались хреново: она поняла, что я помню, и сделала вывод, что я с ней всё это время... Игрался. Про случившееся до того, как Ксения сделала этот вывод, врач говорить не желал, нутро наотрез отказывалось вновь пропускать через себя ту боль. Прошло два дня, а он до сих пор не в силах даже думать об их ночи, не то что искать своему состоянию слова и от вопросов, которые сейчас из Серого потоком хлынут, отбрыкиваться. Сил нет ни на что вообще. Исчерпан. Друг встрепенулся и, резко поставив стакан с виски на стол, уставился на Юру во все глаза. — Да лааадно!? Все-таки узнала? — не получив в ответ ни слова, ни даже кивка, схватился за свой смартфон: — Хочешь, я позвоню!? У меня же сохранился телефон с фотосета еще! Я ей на пальцах разложу, что тогда у тебя в жизни творилось и с каким упрямо прущим к цели танком она вообще связалась. Врач покачал головой. — Нет, Серёг, не вздумай. Ей и так хватает, поверь. Да и выбора у неё нет в любом случае. Голос звучал отстраненно. Что в голосе этом, что на лице его не было ровным счетом никаких эмоций, и это пугало Сергея невозможно – он словно с роботом сейчас разговаривал. Словно кто-то всю жизнь из его лучшего друга высосал. Словно за Юрцом из параллельного мира дементоры пожаловали... Вот так выглядит их работа – пример прямо перед глазами! Поднявшись со стула, Юра отнес чашку в раковину: движения его были механическими, врач действовал на полном автомате, без намека на включение в реальность. Открыть кран, помыть, закрыть кран, поставить на сушку. Почувствовать, как груз на плечах придавил к земле окончательно. Позволить себе больше не сопротивляться. — Серый, ты не против, если я спать пойду? Кажется, батарейка моя всё-таки сдохла. Сергей окинул Юру тяжелым взглядом, борясь с острым желанием наплевать на его просьбу не вмешиваться, на позднее время, на всё вообще – и связаться с причиной его вот такого состояния сию секунду. — Иди. Скройся с глаз моих! Падать можешь на мою кровать – тебе она сегодня явно нужнее. Постельное белье, если вдруг что, утром менял. А он как-нибудь на диване перекантуется.

***

Не спится.

…И я живу как в бреду, я просто пытаюсь быть!

Я маленький человек, мне нужно куда-то плыть.

Мне нужен какой-то свет, чтоб видеть хотя бы сны.

...Чтоб видеть хотя бы сны...

Время сжигать мосты, время искать ответ

И менять сгоревшие лампочки.