Двое

      Естественно, первое, что я сделала, выбежав из кафе, — позвонила Аманде. Через полчаса я уже сидела на её кухне. Мы пили виски с колой и хрустели чипсами. Вот-вот должны были доставить пиццу.       — Он плакал? — спросила она по окончании моего рассказа.       Я покачала головой.       — Нет. Но вид у него был как будто кто-то умер.       — Жёстко, — оценила она, закуривая. — Но честно. Лучше, чем если бы ты сказала «да», а потом сбежала в ночь перед свадьбой. Хотя и это был бы неплохой сюжет.       Она говорила о моей драме как о пьесе. И странным образом это помогало. Будто я не отвратительный человек, сломавший жизнь другому, а всего лишь выдуманный злодей.       — Ну и хрен с ним. Надо было трахать тебя получше, — подвела она. — Что с твоим красавчиком британцем?       — Его я тоже бросила.       — Ух! — Аманда присвистнула, выпуская струйку дыма. — Ты, оказывается, беспощадная сучка.       Вскоре привезли пиццу. Поужинав, мы продолжили пить у неё в комнате, опустошая вторую бутылку Jack Daniels. Я валялась на кровати, пока Аманда сидела за туалетным столиком и монтировала в телефоне своё новое видео для Onlyfans. Она предложила мне посмотреть его, но я отказалась. Мы не были подписаны друг на друга и редко делились контентом.       Вдруг она заговорила:       — Давай сделаем фотки?       — Какие? — спросила я.       — Ну не селфи, очевидно, — её губы растянулись в вызывающей ухмылке. — Для платформы. Срубим денег и потом сходим купим по новой сумочке.       Я только что отрезала от себя Марка — символ безопасного, предсказуемого будущего, в котором я задыхалась. Я отрезала от себя Леона — опасную, опьяняющую иллюзию силы, которая на деле лишь маскировала мою полную от него зависимость. Оба этих мужчины, каждый по-своему, держали меня в клетке. Один — из нежности, другой — из властности. Но клетка оставалась клеткой.       Jack разжёг в нас не просто смелость, а нечто более глубокое и тёмное. Аманда встала, слегка пошатываясь, достала из шкафа розовый чемоданчик и вытащила два комплекта белья — чёрное, паутинно-ажурное, и красное, из жёсткого, режущего кожу кружева.       — Выбирай, — бросила она, и в её голосе звучал вызов.       Я взяла красное. Оно казалось мне цветом пламени, что возрождалось во мне. Мы быстро, почти грубо, скинули с себя домашнюю одежду. Я натянула лифчик, который подчёркивал, а не скрывал, и стринги, врезавшиеся в кожу. Аманда замерла на секунду, глядя на меня, и её взгляд был тяжёлым, оценивающим, лишённым всякой дружеской нежности.       — Боже, ты похожа на грешную фею, — выдохнула она, и её пальцы скользнули по моей ключице. Прикосновение обожгло.       Она включила профессиональную кольцевую лампу, и резкий свет высветил каждую пылинку, каждую неровность кожи. Мы стояли перед её огромным зеркалом в полный рост — две почти обнажённые фигуры, и выглядели как инь и ян: мой комплект подчеркивал её красные волосы, её образ — мои чёрные.       Аманда поставила телефон на штатив.       — Не позируй. Просто будь. Но помни про кадр.       Она подошла ко мне сзади, её тело прижалось к моей спине. Я чувствовала тепло её кожи сквозь кружево, твёрдые соски, упёршиеся мне в лопатки. Её дыхание было горячим на моей шее.       — Расслабься, — прошептала она, но это не было просьбой. Это был приказ. Её рука скользнула с моего плеча вниз по моему боку к бедру. Пальцы впивались в кожу над резинкой стрингов, оставляя белые, а затем красные отпечатки.       Щелчок. Она отошла, проверила кадр, и довольная ухмылка тронула её губы.       — Идеально. Теперь меняемся.        Я встала позади подруги. Мои руки дрожали, но не от страха. От нарастающей, тугой волны возбуждения. Аманда выгнулась в спине, её рука была закинута за голову. Одной рукой я обняла её за талию, второй накрыла её грудь.       — Да… именно так…       Потом мы оказались на ковре. Аманда легла на спину, раскинув руки. Я опустилась сверху: одна моя нога оказалась между её, моё колено упёрлось в ковёр рядом с её бедром. Наши тела образовали переплетённый, сложный рисунок из конечностей и изгибов. Она подняла руку и накрыла ладонью мою грудь, её пальцы сжали мой сосок поверх кружева — грубо, почти болезненно. Я вскрикнула от неожиданности и острых ощущений.       — Не двигайся, — приказала она, глядя прямо в объектив, который я держала над нами, вытянув руку.       Щелчок. Щелчок. Щелчок.       Запах наших духов и возбуждения висел в воздухе густым туманом. Мы были не подругами. Мы были союзницами по плоти, исследовавшими границы дозволенного в этом новом, тёмном мире, куда я ступила. Каждое прикосновение, каждый взгляд, каждый снимок разжигал огонь внутри, заставляя забыть обо всём — о Марке, о Леоне, о прошлом и будущем. Было только настоящее. Плоть. Свет. И щелчок затвора, фиксирующий наше падение в новую, неизведанную глубину. После того первого откровенного кадра что-то щёлкнуло. Исчезли последние условности — осталась только плоть, жар и всепоглощающий азарт.       Мы снова поменялись местами, теперь я легла на спину, а Аманда была сверху. Её губы оказались у моего бедра. Я чувствовала её горячее дыхание на коже, покрытой мурашками. Взгляд её, мутный от желания, встретился с моим. Она медленно, не отрывая глаз, провела широким, влажным языком по внутренней стороне моего бедра, от колена вверх, к краю огненно-красного кружева. Кожа горела под этим грубым, влажным прикосновением. Я вскрикнула, запрокинув голову, и мои пальцы впились в её волосы не чтобы оттолкнуть, а чтобы прижать сильнее.       Щелчок телефона, который уже просто валялся где-то, прозвучал приглушённо, будто из другого измерения.       Потом она поднялась, и наши губы встретились. Это был не поцелуй подруг. Это был голодный, открытый поцелуй, в котором тонули все мысли. Её язык был настойчивым. Я отвечала с той же яростью, кусая её нижнюю губу, чувствуя вкус её помады и виски. Мои ладони нашли её грудь, сжали через тонкое чёрное кружево, большими пальцами нащупали твёрдые, напряжённые соски. Она застонала прямо мне в рот.       — Сними… сними это, — прошептала она хрипло, и её пальцы потянули за тонкие бретельки моего лифа.       Я выполнила просьбу (или приказ, неважно). Когда оголила грудь, Аманда припала к ней губами, зажав сосок между зубами — не больно, но так, чтобы по всему моему телу прошла электрическая судорога. Я застонала, мои ноги обвились вокруг её бёдер, притягивая её плотнее.       Она сбросила с меня последнюю преграду. Красное кружево полетело в темноту. Я была голая под её тяжёлым, голодным взглядом.       — Боже, какая же ты… сучка, — прохрипела она, и её пальцы впились мне в бёдра, оставляя отметины. Я встретила её взгляд. В нём не было нежности — только жажда. Потребность заглянуть в самую тёмную щель, которую мы приоткрыли.       Она прижалась губами к самому сокровенному месту. Не было ничего ласкового в её прикосновениях. Влажный язык и неумолимый ритм заставляли моё тело выгибаться. Я вцепилась пальцами в ворс ковра, кусая губу, чтобы не кричать, но стоны все равно рвались наружу.       Аманда поднялась и продолжила доводить меня пальцами. Она вела меня к краю так уверенно, будто прокладывала дорогу, по которой сама ходила тысячу раз.       — Хорошая девочка, — выдохнула она мне в лицо, вновь целуя.       Я виляла бёдрами навстречу её движениям. Мы целовались как лесбиянки в жёстком порно — с громкими пошлыми звуками, облизывая губы друг друга. Низ живота свело в долгожданном спазме и оргазм накрыл меня волной.       Она предложила «69». Я согласилась не раздумывая, хотя никогда не спала с женщиной. Поза была неловкой, но стыд сгорел дотла ещё час назад. Я не просто делала ей приятно — я исследовала. Находила ритм, который заставлял её бёдра дрожать. И когда почувствовала, что вот-вот снова кончу от её языка, я стала удовлетворять её усерднее. Мы одновременно достигли пика, и наши стоны слились в один громкий, протяжный.       Мы лежали на полу — голые, вспотевшие, довольные. Завтра, скорее всего, я буду краснеть от малейшего воспоминания об этой ночи. Но точно не буду жалеть. Это был акт чистого существования в моменте. Потому что в нём не было ни одной старой привязанности. Только две женщины, две подруги, два одиноких сердца в огромном городе, нашедшие на этой ночи странный, извращённый, но абсолютно честный способ не сойти с ума от фальши вокруг.