En Boston

      После того вечера всё перевернулось. Нет, не так. Ничего не «перевернулось». Это звучит слишком романтично, слишком по-киношному. Всё сдвинулось. Сдвинулось с мёртвой точки, с тех безопасных, пусть и мучительных рельсов, по которым мы катились.       Раньше между нами была дистанция. Учитель — ученик. Наблюдатель — объект. Соблазнитель — та, кого соблазняют. Чёткие роли, в которых можно было прятаться. Я могла злиться на его холодность, восхищаться его интеллектом, бояться его проницательности — и всё это было в рамках.       А теперь… теперь рамок не стало. Он вошёл в самое интимное пространство, какое только может быть, — в пространство моего собственного тела, отданного ему же в управление. И не физически. Голосом. Словом.       Больше никаких масок «репетиторства», никаких игр взглядов в ресторане. Осталась только голая суть: его воля и моя капитуляция. Но в этой капитуляции была странная извращённая свобода. Потому что я уже не притворялась. Он видел самое дно, самое постыдное, самое животное во мне — и не отвернулся. Наоборот, его это влекло.       Теперь, когда он звонит, тишина между нами другая. Она густая, как сироп. Каждое его слово падает не в уши, а прямо в нервные окончания. Он может спросить о погоде, а у меня по спине побегут мурашки. Потому что я уже знаю, на что способен этот голос. Знаю, что скрывается за спокойным тоном.       Мы неоднократно повторяли тот самый вечер в Zoom. Ноутбук я не починила — Леон купил мне новый. Я не стала отнекиваться — вообще-то из-за него и сломала предыдущий. Мне нравилось наше общение, с ним я была свободна. Была самой собой.       Но рано или поздно всего становится мало. Так и мне стало мало Леона в экране или в динамике телефона. Я знала, что он настоящий и что у него есть возможность приехать ко мне. Сделать со мной всю ту грязь, которую он шепчет мне по вечерам. Но он этого не делал, бесконечно прикрываясь работой.       Так и сегодня.       — Терпение, цветочек. Сейчас я не могу уехать, — в очередной раз говорил он мне.       Я слушала его спокойный, ровный голос и кипела внутри. «География не помеха» — красивые слова, когда нужно было подтолкнуть меня к краю. А теперь, когда мне нужно больше? Внезапно появляются дела. Внезапно находится работа. Не так уж интересно стало срываться, да? Когда нужно не просто наблюдать за красивым распадом, а вкладываться. Вкладываться по-настоящему. Время, силы, билеты на самолёт. Это уже выходит за рамки чистого наблюдения. Это уже требует чего-то личного. А личное — это не про тебя, Леон. Личное — это грязно, иррационально, неудобно.       — Сесилия? Ты меня слышишь?       — Слышу, — сказала я тихо, и мой голос прозвучал плоским, безжизненным. Пусть думает, что я смирилась.       — Ты расстроена, — констатировал он.       — Нет, — соврала я. Расстроена? Я в ярости. Я чувствую себя дурочкой, которая поверила, что стала для кого-то исключением. А оказалась просто… интересным кейсом. И даже не самым срочным.       — Ты сейчас представляешь себе самое плохое, да? — спросил он так, будто видел меня насквозь. — Что ты перестала быть интересной. Что работа для меня важнее.       Я молчала, затаив дыхание. Да. Именно это.       — Это не так, цветочек, — успокаивал он меня. Мне нравится, как звучит «цветочек» из его уст, но я всё равно злюсь. — Я позвоню в конце недели. Будь умницей.       Будь умницей. Конечно. Сиди и жди, как хорошо обученная. Может, даже помастурбируй под запись его голоса, чтобы не скучать. Ведь это всё, что он готов дать на расстоянии. Дразнящие крохи внимания.       — Я не хочу быть умницей, — шикнула я, завершая звонок.

***

      Я вернулась к репетиторству. Не для заработка — так как Леон полностью обеспечивал меня, — а для души. Аккаунт на Onlyfans я не удалила, но и не выкладывала ничего, и вскоре донаты перестали поступать из-за простоя.       Последнюю неделю я была сильно загружена. Готовилась к очередному уроку, когда зазвонил телефон. Я механически приняла звонок, думая, что это курьер. Но это был не он.       — Сесилия, — раздался голос, которого я не слышала с нашей последней «ссоры».       — Leon, no ahora. Estoy ocupada (Леон, не сейчас. Я занята), — ответила я. Моя голова забита испанским.       — Estoy aquí (Я здесь).       — ¿Dónde está «aquí»? (Где «здесь»?) — недоверчиво уточнила я.       — En Boston (В Бостоне).       Я довольна, что он не перепутал «en» с «a». Но одновременно с тем я в шоке. И я злюсь. Не предупреждая, он звонит мне посреди рабочей недели и ожидает, что я сорвусь по первому приказу?       — Tengo una clase en veinte minutos (У меня урок через двадцать минут), — сказала я вместо всех вопросов, которые кипели у меня внутри.       — Cancélalo (Отмени), — в его тоне не было места для возражений.

***

      Через сорок минут я стояла у стеклянных дверей многоэтажки в элитном районе. А вы что ждали? Очевидно же, Леон Торсен с лёгкостью ломает мою волю.       Консьерж вручил мне ключ-карту с вежливой, ничего не значащей улыбкой. Я проскользнула в лифт, и зеркальные стены отразили моё лицо — бледное, с двумя яркими пятнами на щеках от холода и волнения. Я чувствовала себя нелепо на фоне блестящего хрома и тихой музыки.       Лифт поднялся на самый верх. Пентхаус. Естественно. Дверь была единственной на всём этаже. Я приложила карту. Замок щёлкнул.       Меня встретили тишина и простор. Огромная гостиная с панорамными окнами, за которыми открывался вечерний Бостон в огнях. Минимализм. Дорогие материалы. Ничего лишнего. Совсем как он.       Я сняла угги, повесила пальто, отмечая, что в квартире нет больше вещей. Стала неуверенно расхаживать из комнаты в комнату. Он издевается? Я теперь его найти должна? С каждой секундой закипала всё больше и больше.       Потом я услышала писк открывающегося электронного замка. Я встретила Леона, скрестив руки на груди. Если он думает, что я бездумно побегу в объятия — так не будет. Он выглядел уставшим, но его веселило моё недовольство.       — Почему ты злишься на меня, цветочек? — вопрос его был прямым, как всегда.       — Потому что ты появляешься и исчезаешь, когда захочешь. Как будто моё время ничего не стоит.       Он кивнул, как будто мои слова были разумным аргументом.       — Ты права. Нехорошо с моей стороны.       Его признание обезоружило. Не знаю, чего я ждала, но точно не этого. Он подошёл ко мне и я наконец уловила его запах. Не дешёвского одеколона, как у Марка, а чего-то тяжёлого и горького. Моя злость стала стремительно отступать, когда он медленно, почти нежно, отодвинул прядь волос с моего лица. Его пальцы коснулись кожи у виска, и по спине пробежали мурашки.       — А теперь давай перестанем терять время.       И затем, прежде чем я успела что-то ответить, его рука обвила мою талию, а другая схватила за шею, притягивая к себе. Его губы нашли мои, затягивая в требовательный, неумолимый поцелуй. Он вторгся в мой рот языком — настойчиво, властно. Я определила вкус табака. Его рука на моей шее не сжимала, а просто держала, лишая возможности отстраниться. Пальцы впились в талию, прижимая меня так близко, что я чувствовала каждый жёсткий изгиб его тела. И, чёрт возьми, моё тело откликалось.       Злость растворилась, испарилась, оставив после себя только дрожь и нарастающую, постыдную волну тепла внизу живота. Я перестала сопротивляться. Мои руки поползли вверх, обвились вокруг его шеи, вцепились в короткие, жёсткие волосы. Я ответила на его поцелуй с той же яростью, кусая его губы, позволяя ему слышать каждый мой предательский вздох.       Его рука с моей талии рванулась вверх, грубо накрыла мою грудь через тонкую ткань. Он сжал её так, что я ахнула от внезапной боли, смешанной с таким острым удовольствием, что в глазах потемнело.       — Ты вся дрожишь, цветочек, — усмехнулся он, отстранившись от моих губ. Он провёл большим пальцем по соску, который уже затвердел и вырисовывался из-под джемпера. — И мокрая от одной мысли.       Рукой он опустился ниже, задирая мою юбку. Клянусь, я не специально так оделась, но очень довольна такому попаданию. Он провёл по линии кружевных трусиков. Он не стал снимать их, лишь провел двумя пальцами сверху вниз по тончайшей шёлковой полоске, чувствуя, как я вздрагиваю всем телом. Начал двигать ими кругами, через мокрую ткань, создавая невыносимое, горячее трение. Мои ноги подкосились, и я бы упала, если бы не его железная хватка на моей шее. Пальцы вцепилась в его плечи, пытаясь найти точку опоры в этом водовороте ощущений.       Он отодвинул мои трусики в сторону, и в следующее мгновение его палец оказался внутри меня. Я замерла, захлебнувшись воздухом. Тогда он добавил второй, входя глубже. Это была сладкая пытка. Я давно хотела большего — он знал это, но все равно продолжал мучить меня. Я зажмурилась, готовясь к приближающемуся оргазму, но внезапно Леон остановился. Он вынул пальцы, отпустил шею. Я почувствовала себя пустой, преданной. Но лишь на секунду. Я вскрикнула, когда он поднял меня за бёдра, чтобы поменять локацию (мы всё это время стояли посреди пентхауса).       Он посадил меня на широкий диван в гостиной, снял водолазку, стал расстегивать ремень. Глаза скользнули по его телу, по прессу, по той самой части, что вызывала во мне одновременно и трепет, и животный страх. Чёрт возьми, я мечтала о его члене, и увиденное меня не разочаровало. Он даже лучше, чем я представляла в своих самых смелых, ночных фантазиях.       — Нравится? — его голос был низким, насмешливым. Он видел, куда я смотрю и как невольно облизнулась.       Он притянул меня за затылок. Сердце бешено заколотилось, когда горячая головка коснулась моих губ. Я открыла рот. Он вошел не спеша, заполняя его собой. Сначала только головка, скользя по языку. Потом глубже. Глубже, до самого горла. Слезы выступили на глазах от непривычного ощущения, от собственной покорности. Я попыталась отстраниться, но его рука в моих волосах удержала на месте.       Я промычала. Мои руки беспомощно упали на его бедра, ощущая, как под ладонями играет каждый мускул. Я попробовала сделать то, о чем мечтала втайне. Кончиком языка провела по чувствительному месту под головкой.       Над моей головой прозвучал резкий выдох, почти стон. Это придало мне смелости. Я стала двигать головой, подчиняясь ритму, который он задавал, пытаясь взять его глубже, пытаясь угодить. Слюна стекала по моему подбородку. Звуки были грязными, унизительными. И от этого возбуждение закручивалось внутри меня в тугой, горячий клубок.       — Хорошая девочка, — произнёс он тихо. Его слова прозвучали как плеть и как поглаживание одновременно.       Он отпустил мои волосы, и я откинулась на спинку дивана, глотая воздух. Губы и подбородок мокрые, горло саднило. Он помог снять мне остатки одежды. Его руки легли на мои колени, грубо раздвигая их ещё шире. Я была полностью обнажена перед ним, открыта, и от этого осознания по коже пробежали мурашки.       Наконец его член оказался во мне. Он вошёл сразу до конца, одним долгим, разрывающим движением. Мы оба застонали от долгожданного наслаждения. Он заполнил всё, упёрся в самую глубь и на секунду замер, позволяя мне прочувствовать каждый миллиметр.       А потом начал двигаться. Сначала — безумно медленно. Каждое движение было пыткой и благословением. Он выходил почти полностью, заставляя меня скулить от потери, и затем с той же неспешной, мучительной точностью снова погружался в самое нутро. Его руки грубо исследовали моё тело, оставляя синяки в тех местах, где он особо сильно меня сжимал.       Он закинул мои ноги себе на плечи, приподнял меня за бёдра. Угол стал глубже, а его движения резче, сильнее. Мне даже было больно. Но очень хорошо. Я кричала, достигая оргазма, не узнавая свой голос.       Но Леон не собирался заканчивать. Он, не дав мне отдышаться, легко перевернул меня на живот, будто я кукла, и заставил встать на колени у края дивана. Поза была ещё более унизительной, ещё более подчинённой. Он вошёл сзади грубее, чем в первый раз, сразу начав тот же мерный, разбивающий в дребезги темп. Каждый толчок вбивал меня в диван. Одной рукой он намотал мои волосы на кулак и сильно потянул за них. Прямо как и представляла. Мне стало тяжело дышать, я почти теряла сознание от недостатка кислорода, но он, чувствуя, когда мое тело обмякало, ослаблял хватку, не позволяя мне отключиться.       Он чувствовал каждую внутреннюю дрожь, каждое судорожное сжатие. И использовал это. Он менял угол, глубину, ритм, выискивая те точки, от которых сознание уплывало окончательно. Он выжал из меня ещё один оргазм — тихий и надрывный, выкрикнутый в подушку хрипом, а потом, не останавливаясь, сменил позу.       Его дыхание ещё не успело выровняться, как он перевернул меня на бок, спиной к себе, и снова вошёл. Его ладонь обвила мою шею — не душа, а просто как ошейник, жёсткий и неоспоримый. Его бёдра пришли в движение с новой силой — не для наслаждения, а для утверждения.       И снова оргазм, вырванный силой, против воли моего истощённого тела. Он прокатился долгой, мучительной судорогой. Леон зарычал от удовлетворения, видя, как я рассыпаюсь, и достиг пика тоже. Он резко вышел из меня, и теплая жидкость разлилась по моей спине, по нижней части живота.       Но на этом он не закончил. Меньше чем через полчаса он продолжил измываться надо мной, заставлять меня кончать, пока я не сорвала голос. Всё моё тело было одной сплошной ноющей ссадиной, живой картой его владения.